А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Заблуждение велосипеда" (страница 12)

   Извините, что стала сочинительницей, а ведь могла стать прекрасным маньяком! Потрошителем интеллигентных бездетных старушек с «Голосом Америки» на коленях.
   И девочек с аккуратными косичками и толстыми щечками, с бабулями, пирожками, наглаженными белыми фартуками, с их вечным «врешь!» в ответ на любое рассказанное обстоятельство моей жизни…
   Они выросли и стали тетеньками, как раз теми самыми, с пискливыми голосами, в розовых кофточках, с женскими журналами в ручках с колечками и «бирюльками», добродетельными женушками и мамочками, зажирающими жизни мужей и сыновей…
   Достали, блядь…
   Тысячу, миллион раз блядь.
   Такое красивое слово!

   Да, это обычно вот так бывает. Какие-нибудь достолепные дамы или господа, но дамы – чаще:
   – Это что, твой папа? Да? Это он тебя научил пьесы писать? Нет? Ой… Сколько-сколько тебе лет было? А ты сильно плакала?.. А ты, значит, тоже что-то пишешь? А… Угу… ну понятно…
   И потом ждут от меня чего-либо смешного, доброго и светлого, как папины рассказы. Как «Что я люблю».

   Нате! Держите!
...
ЧТО Я НЕНАВИЖУ(рассказ)
   Кроме стариков, женщин, детей и насекомых я ненавижу вообще все, что говорит пискливыми голосами, не понимает с первого раза, лезет, донимает и мешает жить. Депутатов, гаишников… Учительниц (за единичными исключениями) ненавижу люто!
   Ненавижу слова «ты должна». Вот сразу так и хочется двинуть тяжелым предметом по губам говорящего. Слова «надо потерпеть» и «прости» я тоже ненавижу, потому что «прости» говорят обычно в конце, после, когда тебя уже продали за три копейки, подставили, «прокидали», и вот теперь надо, чтобы ты еще и простила. «Надо потерпеть» ненавижу, потому что ведь всем известно, что жизнь дается человеку один раз, и ее надо прожить, а не протерпеть.
   Слова «отнюдь», «смуглый» и «отпрыск» ненавижу просто, потому что они противные. Но слова «модно», «стильно» и «культово» ненавижу еще пуще.
   Ненавижу, когда говорят «я тебя так люблю» или даже «ну ты же знаешь, как я тебя люблю». Потому что на самом деле это значит, что прежде чем продать тебя за бесценок, этот самый «любитель» будет три – тире – пять секунд испытывать что-то вроде легкой неловкости.
   Ненавижу ездить в метро, там воняет, все кругом заразное и все ужасно выглядят.
   Ненавижу нести тяжелое и мыть посуду. Какое счастье, что мне уже не приходится этого делать!
   Ненавижу молоко и манную кашу, особенно с комками. Но пьесы Чехова и романы Достоевского ненавижу еще больше, ведь молоко и кашу можно выбросить, выплюнуть, а великая литература никак не выплевывается из головы.
   Автомобильные пробки, анекдоты про жену и тещу, попсу во всех видах.
   Ненавижу лесть. Ненавижу, когда мне не верят. Дождь со снегом. Когда мучают животных. Я за это убить могу, потому что животных я как раз наоборот очень люблю. Когда на «зебре» пропускаешь пешеходов, а какие-нибудь сумасшедшие пенсы машут палками или даже стучат по капоту. За это я тоже могу убить, легко, потому что машина – тоже животное, мое любимое существо, которое так помогает. Домик на колесиках. И ей тоже больно.
   Ненавижу слово «хозяюшка». Или «ну ты же мать». Что-нибудь пришивать. Читать то, что мне неинтересно. Верите ли, ни одного романа Пелевина не смогла одолеть. Ну неинтересно, хоть лопни со скуки! А с какого перепугу мне читать то, что неинтересно? Все экзамены я уже сдала. Читать только потому, что это «модно»? Ни за что!
   Вообще, всякую вынужденность ненавижу.
   Одежду с люрексом. Шутки Петросяна и прочую КВНщину.
   Вроде все?
   А казалось, что гораздо больше.
   Вообще-то, я много чего ненавижу!
   (Вот это может многим не понравиться, этот список, перечень.)

   Какое счастье, что я не имею намерения никому понравиться. Это просто не входит в мои планы. Что там скажет очередная «княгиня Марья Алексевна» – не имеет никакого значения.
   «Монопенисно», как культурно говорит мой друг Стасик Сабецкий из Дюссельдорфа. Неужели я дожила до тех лет, когда можно об этом не заботиться?
   Какое счастье!
   Слава Тебе, Боже, слава Тебе, Боже, слава Тебе, Боже.

   Раньше еще были люди, в основном мужчины-военные, которые путали моего папу с другим Драгунским, генералом-танкистом, дважды героем Советского Союза. Этот генерал, Давид Драгунский, даже никакой нам не родственник. С папой он встретился после войны, пришел в театр, увидел фамилию на афише и отправился прямо за кулисы, знакомиться. Они с папой подружились и в шутку называли друг друга братьями.
   Он был на крокодила лицом похож, Давид Абрамович, он же Дима.
   Когда однажды мы были в гостях у генерала, меня поразил до зеркального блеска надраенный (какими-нибудь денщиками?) паркет и то, что вся выпивка, все бутылки были в форме пушек, танков, ружей и пулеметов.
   Интересно, а если бы я увлекалась танками? Уважают ли династии танкистов?

   Хорошо еще, что мой сын не будет писателем. Он и читатель-то никакой, а это хороший признак. У меня как все начиналось – читала много, вот и результат.
   Нет, пока династия продолжаться не будет. И хорошо. А то бы совсем задразнили.
   Мой сын любит барабаны и мотоциклы, он прекрасно освоил Округу, не один велосипед износил по ее шершавым дорогам, он здешний, местный, наш и знает, что после чая в саду надо оставить несколько крошек на столе – привидению Литвина-Седого этого вполне хватит.

   «Надо ли вспоминать?» – спрашивал в своем романе наш хмурый сосед Юрий Трифонов. Это он когда еще спрашивал, а уж теперь-то!..
   Если вспоминать, то что-нибудь желтое, жареное, интересное уважаемой публике.
   Да что у вас за семья такая, в самом деле?
   Где инцест? Где пьяный мордобой?
   Бери метлу побольше и выноси сор из избы.
   Быстро!
   Показывай скелет в шкафу!

   Извините, у меня только череп, и то на буфете.

   Ничего скандального или неприличного у нас дома не происходило.

   Эту историю, эту книжку я пишу «на коленках», в самолетах, на репетициях, в перерывах между спектаклями, в кафе, в чужих городах (настоящей сироте положено скитаться), на деревянном лежаке у моря, во время обсуждения пьесы, украдкой…
   Вот что они там орут? «Фашизм, фашизм…» Это они мою пьесу «Пробка» обсуждают. Простая и трогательная история. Девушка всю жизнь копила на машину. Купила в кредит. В пробке пьяный пенсионер-пешеход разбил тростью лобовое стекло. Девушка засунула трость ему в анальное отверстие, отчего он скончался. От пожизненного заключения девушку спас известный адвокат, продвигающий закон о стерилизации людей по социальным показаниям.
   Патриотичнейшая, человечнейшая история. Я вообще специалист по красоте и нежности. Но в данном случае – автор остросоциального высказывания. Мне за эту пьесу даже премию дали.
   Чего они орут?
   Да пусть орут, это же хоть какие-то эмоции, потому что если зрители не чувствуют в театре ничего – ни восторга, ни ужаса и гнева – то это уже не театр, это какое-то организованное платное скучание на триста – тире – пятьсот персон. Непонятно тогда, зачем встретились зрители и актеры.
   Пусть они орут, а я пока историю про речку писать буду.
   Потому что все-таки надо, ведь речка ждет.
   И хочется.
   Хочется попробовать успеть объяснить…
   (Безличное предложение с составным глагольным сказуемым.)

   А когда я напишу эту историю и брошу флэшку в речку – вот, обещание выполнено, читай, речка, тут про тебя написано, – когда допишу, Округа изменится окончательно и непоправимо, речка умрет «насовсем», станет вонючим оврагом, вместо моего дома будет платная скоростная трасса в братскую Беларусь или просто спортплощадка наших армянских соседей, наступит полный «досвидос», и надо будет уйти отсюда, уйти тихо-тихо, но перед уходом останется только разобраться с лесом, покончить с ним, омрачить, осквернить, отяготить лес, так чтобы никто туда и носа не казал, ведь там случилось такое…
   Такое…
   И прокуренный следователь с худым и нервным лицом будет недоумевать – что же это за убийца такой? Что за неумеха? Ну, кто так убивает? Только безручь какая-то, из тех, что в детстве не умели пеленать пупсов и плести веночки из одуванчиков…

   Ночь.
   Протяжно гудит затерявшийся в небе самолет. Гудит все тем же самым голосом, как тогда, как раньше, как будто это тот же самолет, над тем же домом с теми же людьми…
   На дачах спят.
   Таджикам снятся велосипеды.
   На «хитрой даче» не спится Зое Константиновне.
   – Предатель, диссидент паршивый, лентяй, бездельник, пьянь, изменник Родины, Костик, сынок…
   Она встает накапать сердечное.

   Призрак большевика Литвина-Седого шуршит по саду, хрустит ветками, собирает крошки пирога со стола под березами.
   Видит Сироту на крылечке, с компом на коленях.
   «А завели бы своевременно щенка, может, никакого сочинительства бы и не было…» – сокрушается привидение, товарищ Иголкин.
   Уходит, шурша.
   «Приезжай, Костик, – цокает клавиатурой Сирота. – Мы с тобой пойдем в лес. Не в тот огрызок, который остался, а в наш, настоящий, в бывший лес. Мы проберемся, прорвемся, не думай. И когда сторож нашего бывшего леса, старичок-лесовичок, леший в черной форме, срежет нас автоматной очередью, мы маленькими, десятилетними, поскачем на велосипедах по коричневой дороге с лужами – в поле, навстречу ромашкам и землянике…»

   На дачах ночь…
   Просыпаешься от ужаса – суббота, приедет мама!
   Ну все, капец.
   Наверняка будет мною недовольна, эта идиотка Ирина Ивановна наябедничает… И начнется…
   Вот было бы здорово, если бы она не поверила этой дуре! Если бы сказала – перестаньте говорить гадости про мою дочь. Убирайтесь вон отсюда…
   Да, вот было бы счастье, если бы мама хоть раз оказалась бы на моей стороне.
   Вряд ли такое будет… Лучше даже не мечтать…
   Но с мамой надо поговорить про сто двадцать седьмую школу, мне пора туда переходить, все мои друзья уже там.
   Значит, надо испечь для мамы пирог, купить черную смородину, перетереть с сахаром, вот и начинка, а тесто делать я умею из муки, молока и сметаны.
   Мамочка, вот тебе пирожок, это я, хорошая девочка Ксюшенька.
   Да, пирог будет очень кстати.

   Вывожу из дома «Салют».
   Чужой дядька заходит в сад. Ищет работу. Высокий, сивые, желто-седые волосы и красная физиономия. Разговаривает очень вежливо и по-городскому, не как деревенский или фабричный.
   – Приходите завтра с утра. Сейчас никого из взрослых нет…
   Уходит.
   «Нарисовывается» Ирина Ивановна, похожая на пожилую, обрюзгшую кенгуру.
   – А я, по-твоему, кто? Или ты меня уже за человека не считаешь?
   – Ну, вы же не хозяйка. Вы же не знаете, что надо сделать на участке.
   – Конечно, я не хозяйка, я вообще неизвестно кто, готовая ради лета на свежем воздухе терпеть все эти издевательства…
   «Дура ты чертова, кенгуру облезлая», – мысленно объясняю ей я и уезжаю.
   Она вопит мне вслед.

   Ягоды продают старушки на рынке у автобусной остановки. Они продают и грибы, и овощи, и зелень. Удобно, что можно подъехать прямо на велике и все купить, не слезая, и не надо оставлять велосипед у входа в магазин. Ха-ха, только поди оставь!..
   С пакетом черной смородины одной рукой рулю обратно. У мостика резко тормозит белая машина. За рулем Миша Журавский, рядом – Катя.
   – Ух ты, Миша, ты на машине теперь!
   – Денег заработал. И зачем-то сказал об этом Кате, благочестивый супруг-дуралей…
   Катя смеется, прелестно щуря раскосые карие глаза. У нее длинные, явно не покупные, а «авторские» серьги. Она опять беременна.
   – Третьего ждем. Катя с маниакальным упрямством утверждает, что будет девочка. И вот вечно начинается это скупание по двадцать пар колготок, эти заходы в универмаг и невыходы оттуда по три часа… На сдачу от колготок еле-еле машину купил. Ты к нам приходи, у нас друзья гостят, рыбу свежую привезли, на гитарах здорово играют – выпьем, рыбки поедим, музыку послушаем…

   Мчусь домой, под возмущенный бубнеж Ирины Ивановны быстро готовлю тесто и начинку. Печь пирог так здорово, так, как сказали бы теперь, «терапевтично», что на занудства этой уродины просто не обращаешь внимания. Не слышишь их.
   У меня сметана, мука, молоко – все белое. Деревянная скалка. Деревянная колотушка и миска, чтобы перетереть смородину.

   И вот уже пирог «спит» под льняной тряпочкой, лежит и пахнет на весь дом…

   Еду на велике к Мише. Катя со вторым сыном Васей на руках встречает меня. От нее вином пахнет. Гости – бородатые молодые люди разводят костер.
   Захожу в дом. Миша за столом с тушью, лупой и шприцем колдует над какими-то бумажками.
   – Что ты делаешь?
   – Да вот, права себе подделываю.
   Позже у Довлатова, в книжке про зону, увидела – «фальшивомонетчик Журавский». Это точно, «стопудово» какой-нибудь Мишин родственник.
   Пожарили рыбу, послушали песни Хвостенко. «Под небом голубым есть город золотой».
   Ни о каком БГ тогда никто еще слыхом не слыхивал.
   Миша и Катя с детьми прогуливаются, провожают меня. Впереди, на перекрестке Восточной и Центральной, маячит кто-то из великих, Бондарев или Бакланов.
   Мы приближаемся к великому, и, поравнявшись с ним, Миша вдруг обращается к нему встревоженно и жалобно:
   – Юрий Васильевич! Ну вы же писатель, вас люди слушают, ну скажите вы Кате, жене моей, ну чего она мне не дает?..
   И Юрий Васильевич (вариант – Григорий Яковлевич) гневно наливается краской и молча идет своей дорогой.
   Любимый Мишин прикол!
   С такими вопросами лучше было бы обратиться к тете Вике Токаревой, настоящему воспевателю, видному теоретику и практику межполовых отношений…
   Оказавшись за одним столом с некоей пожилой красивой дамой, Миша весь вечер ухаживал за ней, лимонничал-миндальничал, целовал ручки, подливал вина.
   – Миша, вы так мило за мной ухаживаете, – растаяв, заметила дама.
   – Антиквариат – моя профессия! – очаровательно улыбнулся ухажер.

   Мама приехала!
   – Ну, как ты себя вела?
   Ирина Ивановна взахлеб жалуется на меня – я грублю, посуду мою только после третьего напоминания, вчера ушла кататься на велосипеде и опоздала на два часа, словом, она больше со мной не останется и вообще идет собирать вещи.
   Оправдываться бессмысленно. Взгляд у мамы становится как у чужой. Как у злой учительницы.
   – Ты должна быть благодарна… Почему я должна за тебя краснеть, должна выслушивать это?!.
   Ну и не выслушивала бы. Сказала бы этой радиоманьячке: «Перестаньте говорить гадости про мою дочь, лучше расскажите-ка, как вам удалось слопать за один вечер всю черешню, привезенную для нее. Идете собирать вещи? Ну и валите отсюда, а Ксюша поедет со мной в Москву».
   Я так хотела жить летом в Москве, чтобы быть поближе к маме.
   – Не смей ко мне подходить. Я с тобой не разговариваю. Мне все это надоело. Сдам тебя в интернат.
   Она уходит к себе, на второй этаж.
   Интернат! Страшно…
   Не разговаривает! Будет ходить и молчать. А я как раз хотела про школу, про сто двадцать седьмую школу!..
   Но мама со мной не разговаривает.
   Где-то там, между горлом и солнечным сплетением, у меня растет даже не комок, а тяжелый шар. Или не шар, а камень? Что-то, что болит, что мешает дышать.
   Может, мама все-таки простит меня?
   Я вхожу в ее комнату. Надо извиниться? Перед ней? Перед Ириной Ивановной? А за что?
   – Что тебе? – не отрываясь от газеты, железным ледяным голосом спрашивает мама.
   И я понимаю, что извиняться бесполезно.
   Иду в свою комнату. Сижу. Полежав, мама встает, я слышу, что она прихорашивается у туалетного столика, спускается вниз, накрывает на крыльце стол для чая. Кто-то пришел пить чай. Тетя Аня Масс.
   Ведь при гостях мама не будет со мной ругаться, может быть, получится помириться с ней?
   Спускаюсь на крыльцо, здороваюсь. К столу меня не зовут. Сижу на скамейке. Мама смотрит на меня как на пустоту и ласково разговаривает с гостьей. Я выжидаю удобный момент и глажу маму по плечу.
   Она стряхивает мою руку.
   – Уйди от меня! – железным голосом говорит она.
   – За что ты ее так? – любопытствует, поедая варенье, тетя Аня, большой специалист по детям, подростковый автор, пишущий про всякие там «набухшие бугорки» и первые поцелуи в пионерском лагере.
   – Она знает, – отвечает мама своим фирменным, железно-ледяным голосом и снова ласково и весело разговаривает с тетей Аней.
   Я смотрю на маму, на ее напудренное лицо, улыбающиеся, крашенные пунцовой помадой губы.
   Какая же она противная… Все время притворяется, врет. Душится обильно духами, словно стараясь заглушить какой-то скверный запах.
   Всегда на стороне тех, кто против меня. На стороне моих обидчиков. И у меня никого нет, кроме нее. Некому пожаловаться. Ни папы, ни бабушек с дедушками. Я целиком в ее власти, завишу от нее.
   Этого я еще не могу осознать, сформулировать, но чувствую, что ненавижу ее всеми силами, что этот острый, больной комок где-то между горлом и солнечным сплетением и есть назревающая тяжелая, безысходная ненависть к ней.
   Я ухожу.
   Куда мне идти-то?.. К шлагбаумщице Тане с собаками? Обратно к Журавским? К тем, кто мне рад, кто не оттолкнет, не унизит прилюдно.
   Да ну, начнут спрашивать, почему я такая грустная, еще расплачусь…
   Пойти в лес и повеситься? Но дереву, наверное, не очень-то приятно, когда на нем мертвец болтается… Будут рыскать всякие там милиционеры, чужие дядьки, ничего не понимающие в нашем лесу, всю землянику потопчут…
   Утопиться?
   А как это?
   Не получится.
   Начну барахтаться и выплыву, стыдоба одна. К тому же это будет просто форменная подлянка по отношению к речке. Ведь я с ней дружу. Никогда не купаюсь, но дружу, и побольше всяких заядлых купальщиков.
   Я долго сижу на песчаной полоске у воды. Хочется, чтобы пришел кто-то хороший, добрый, кто будет со мной разговаривать, что-нибудь подарит, возьмет с собой куда-то, где весело и интересно, где нет мамы…
   Может, не вешаться и не топиться? Потерпеть? Все-таки мама старше меня на целых сорок два года, и, наверное, если повезет, умрет раньше меня и перестанет меня обижать. Нет, правда. Надо потерпеть. Потому что вдруг меня ждет что-нибудь хорошее, о чем я сейчас не знаю, – необыкновенные люди, путешествия, радость и счастье, корабли и города… А если я утоплюсь, я не увижу этого хорошего.
   А если ничего меня не ждет? Вдруг, а? Так и просижу всю жизнь с чужими старухами. Вот ужас-то…
   Топиться или нет?
   Я смотрю на спокойную темную воду речки и ясно слышу:
   – Иди домой.
   Рядом никого.
   Значит, это речка мне сказала? Какой у нее красивый, хрипловатый и ласковый голос.
   И я иду домой, куда деваться-то…
   Маме уже надоело злиться, держать роль, она просто берет с меня честное слово, что я буду вести себя хорошо, и чудно со мной общается.
   Но мой «шар» никуда не исчезает. Он там, у меня внутри. Временно спит.

   Бедная, бедная мама – тает, ветшает красота, надвигается старость, как-то не так сидит купленная втридорога у спекулянтов модная «кофточка», и очередной Георгий Борисович что-то давно не звонит…
   Грусть, грусть, да и только…
   На кого еще излить недовольство, на ком выместить тревогу и досаду, как не на дочери – ишь, вымахала! Не оправдывает ожиданий совершенно – просчитались, горько обманулись, думали-то, что будет светловолосый ангелочек, млеющий от счастья выносить горшки и драить полы, а что получилось? Выросло черт-те что… Не поймешь ее… И все что-то воображает из себя, пишет что-то целыми днями… Тоже мне… можно подумать…

   Может, она меня не любила? Да нет же, любила. Наряжала. Жалела. Разрешала пропускать школу. Варила исключительный суп из сушеных грибов. Пела военные песни как колыбельные. Лечила, когда я болела.
   Конечно, любила.
   И очень любила впечатление, которое она производит на окружающих.
   Просто непедагогично себя вела, хоть и педагог с дипломом.
   Во всяком случае, смыслом, самым главным центром жизни я для своей мамы не являлась никогда, это точно. Она меня так не рассматривала, в таком качестве.
   А это недальновидно.
   Красавица, ничего не попишешь.

   Мы с новорожденным Темой приехали из роддома. Ломит все тело, жар, ни фига не соображаю.
   Сидим за столом с родителями моего мужа, «отмечаем».
   Они уезжают домой. Я валюсь с ног в буквальном смысле слова, без всяких аллегорий.
   – Знаешь, доченька, – говорит моя мама просительно и робко. – Отпусти меня, пожалуйста, в Дом литераторов, там сегодня вечер газеты «Московские новости»…
   – Ну конечно, иди…
   Какая разница, что я отвечу? Все равно она сделает так, как ей хочется. Она главная.
   – Ой, спасибо, доченька, спасибо, – начинает оживленно собираться и прихорашиваться. – Все упадут, когда меня увидят, я же всем сказала, что ты сегодня из роддома… Штейны вообще обалдеют!
   И она смеется от радости, что произведет впечатление, удивит.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 [12] 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация