А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Заблуждение велосипеда" (страница 11)

   Тетя Мила Давидович, Людмила Наумовна, крошечного роста стриженая седая женщина, – соавтор папы по текстам песен. Про нее говорили, что она – самая остроумная женщина Москвы. Какой-то композитор уговаривал ее написать текст «идейной», коммунистической песни, к праздничной дате.
   – Милочка, за эту песню гарантирован орден, – привел аргумент он.
   – Орден на ночь снимают, – заметила тетя Мила.
   Анна Ивановна Соколова – детдомовка, в шестнадцать лет пришла работать на завод «Самоточка», где таким же шестнадцатилетним подростком трудился мой папа, учеником токаря. Они дружили, потом потерялись, и только в шестидесятые годы, услышав по радио его рассказы, она раздобыла его телефон и позвонила.
   – Анька, быстро дуй ко мне! – воскликнул папа, едва она назвала себя, как будто никаких тридцати лет и не прошло.
   Позже всех приходит тетя Тоня Максимова, она актриса в Театре киноактера, такая красивая, кареглазая, с пшеничными волосами. В фильме «Баллада о солдате» она играет мать Алеши: «Не пойму я… Уже уезжаешь?»
   Гости сидят допоздна, раздаются взрывы хохота, кто-то из художников уже изрядно набрался, клубы дыма в комнате, и папа смотрит на своих друзей сквозь цветы, с большой черно-белой фотографии.
   Еще несколько дней дома пахнет салатами, сигаретами и вином.

   На Девятое мая едем на дачу! Дядя Миша, тетя Муза, будет окрошка, костер, самовар и велосипед. Наверное, он уже здорово по мне соскучился, ему охота в путь, рассекать лужи и шуршать листьями в парке, перепрыгивать через корни елей в лесу, нестись к речке по косогору…
   Приехав, первым делом бегу к чайному домику, беседке, бренча связкой ключей – от самой беседки, от калитки, от сарая, от дома.
   Но замка на беседке больше нет.
   Толкаю дверь…
   Нет и моего «Фаворита».
   Тупо обвожу глазами беседку – старый топчан, круглый столик, разрисованный под шахматную доску, худая самоварная труба, сломанные кресла, разглядываю многочисленное никчемное старье, словно надеясь обнаружить и велосипед.
   Но его нет, пустое место, несколько сухих листьев и паутина в углу.
   Главное – не заплакать при маме. От этого она злится и говорит:
   – Плакать будешь, когда я умру.
   Не плачу, чтобы не злить маму.
   – Напиши объявление, – советует она.
   Тетя Муза сочувственно качает головой.
   Дядя Миша зовет жечь костер…
   Горе какое…
   Иду погулять пешком, бреду куда-то. Разве это прогулка – без велосипеда? Разве это жизнь? На новый велосипед и надеяться не стоит, его поди купи. Во-первых, их нигде не продают, целая история, во-вторых, даже если вдруг я захожу в спортивный магазин и вижу там велосипеды, много, сколько угодно, то как купить? Я же не ношу с собой пятьдесят, семьдесят или даже сто рублей? А пока я пойду к маме или позвоню ей из автомата, их все раскупят. К тому же, скорее всего, мама скажет, что сейчас нет денег на велосипед, жить трудно, «ты, по-моему, забываешь, что я вдова»…
   Еще разозлится…
   На речке Костик Число дурью мается, фигней страдает – кидает камешки по воде, стараясь, чтобы они плоско прыгали несколько раз подряд. Ничего у него не получается. Где ему! Вот Владимир Федорович, папа Маши Тендряковой, действительно умеет – камешки скачут как заведенные, едва ли не до того берега.
   – Ты чего такая? – спрашивает Число.
   – Велик сперли, – с трудом выговариваю я и с изумлением вижу, что Костик тоже огорчается – он смотрит на меня серьезно и грустно, пытаясь сдержать тяжелый вздох.
   От нежданного сочувствия я плачу, и Костик утешает меня и гладит по голове, горюет вместе со мной. Сидим на сыром песке у реки.
   – Надо объявление написать, – предлагает он.
   – С вознаграждением?
   – Ну да, – как-то совсем безнадежно говорит он.
   И я иду писать объявления, разноцветными фломастерами «Кох-и-Нор», и хожу пешком по окрестностям, приклеиваю к фонарным столбам и заборам.
   – Помнишь, как ты все писала объявления – «Пропал велосипед»? – смеясь, спросила меня много лет спустя мама.
   Оказывается, ее это забавляло.

   Новый велосипед потом купили, следующей весной или через весну, добрый дядя Кайсын субсидировал эту покупку, а добрый дядя Валерик, всегда бывший среди своих старших сестер на ролях молодого, куда-то съездил, в какой-то далекий, заветный спортивный магазин, и привез светло-зеленого цвета «Салют».
   Но тебя, «Фаворит», я никогда не забуду! Где ты теперь? Продали ли тебя сразу же за пару-тройку бутылок, или ты долго и счастливо жил в дружной семье похитителя? Возил его на работу, а по выходным катал похитителевых деток?
   Или укравший и перекрасивший тебя алкан свалился вместе с тобой в речку, задремав при въезде на мост, сам из речки выбрался, а тебя оставил? И потом тебя выудил кто-то другой, высушил и починил, и ты стал жить дальше, перекрашенный и неузнаваемый? Нет, я бы все равно тебя узнала – у тебя огромные, нестандартные колеса с белыми шинами, хрен найдешь такие. Значит, как только хоть одно колесо стало спускать, новые хозяева смекнули, что заменить колесо не удастся, нечем, и оставили тебя помирать в гараже, в сарае, на веранде с провалившимся полом?..
   Послушай, а может, ты все-таки дожил до наших дней, когда Подмосковье наводнили рукастые и неприхотливые таджики, для которых любой велосипед, даже остов велосипеда, даже одно колесо – клад, сокровище? И они починили тебя, собрали недостающие детали из других велосипедов, и теперь, скрипя, ты или «полуты», по-прежнему ездишь по окрестностям, радуешься солнышку по весне и удивляешься переменившейся округе, давно и напрочь забыл родной чешский, слушаешь разговоры таджиков и учишься их понимать?
   – Хэзлым барманджи ичкен?
   – Азлэч дюленгючи ичкенери!

   На новом «Салюте» я катала соседских детей Аню и Ваню, из дома номер шесть по «Южке». Они гуляют со своим папой – он стоит у ворот, а Аня и Ваня колготятся рядом. Мама у них очень молодая, как девочка, а папа, Дмитрий Дмитриевич, старый, с такими толстыми стеклами в очках, что я точно не знаю – видит он меня или нет, когда я предлагаю покатать детей на багажнике.
   Знаю, что такое старый папа, который не может на велике покатать.
   Аня едет за моей спиной, что-то бормоча или напевая.
   Теперь Ванина очередь. Он едет тихо-тихо, не пикнет. Может, боится?
   Когда я привезла детей обратно к калитке, их старый папа очень серьезно, как бы сказали теперь – «прочувствованно», меня поблагодарил.
   Дети выросли просто отличные. Аня скрипачка. А Ваню мы все знаем, он корреспондент Первого канала и освещает путешествия президента.

   Залезать на кривую березу у обочины мне было уже не к лицу – взрослая барышня двенадцати или тринадцати лет. И я стала сидеть на заборе, свесив ноги.
   Утро, часов одиннадцать или двенадцать, «белый день» – солнце спрятано за светлыми облаками.
   Вот едет на велосипеде белокурый и светлобородый молодой человек. Это Миша Журавский. На багажнике он везет очаровательного мальчика лет пяти, своего старшего сына Ваню.
   – Здрасьте! – кричу я с забора.
   – Ксюша! – радуется Миша. – Пошли с нами в лес, пить шампанское?
   – А кто будет пить шампанское? – удивляюсь я.
   Ведь из взрослых тут только Миша.
   – Мы с тобой. Как хорошо, что ты тут. А то просто не с кем шампанского выпить, что за жизнь настала. Я вот еду в лавку и думаю, какого бы хорошего человека встретить? Спускайся скорее, моя прекрасная иудеянка!
   Миша протягивает мне руки, и, опираясь о его руки, я спрыгиваю с забора.
   Миша – муж Кати Тоом, или, как все ее называют, Кати Антокольской, младшей сестры математика Андрея. Катя, редкостной красоты девушка, художница, стала достопримечательностью нашего поселка, когда в десятом или даже в девятом классе родила ребенка и вышла замуж. Юный белокурый супруг, Миша Журавский, тоже художник. И тоже очень красивый. Зажигательно играет на гитаре, поет песни Хвостенко.
   Мы заходим в магазин за шампанским и отправляемся в наш лес, на его ближний край. На поваленных старых елках над оврагом пьем шампанское, и Миша учит меня, как пить шампанское из горлышка, чтобы пена в нос не шибала.
   А маленький Ваня читал наизусть стихи Гумилева. «В том лесу белесоватые стволы выступали неожиданно из мглы…»
   – Ксюша, а ты сейчас что делаешь, где учишься?
   – В школе! В восьмой перешла.
   – Да что же это такое! Тут люди в тюрьме посидеть успевают, цирроз печени заработать, а ты все в школе учишься! Безобразие…
   – А вы что делаете?
   – Мы? Или это ты меня на «вы» называешь? Так, забыть немедленно! Только на «ты»! Я что делаю? А я все батюшек надуриваю, – лукаво и скромно опускает длинные светлые ресницы.
   Миша занимался подделкой икон. Жили весело, гостеприимно, домашние концерты, гулянки, коты и псы. Старший мальчик Ваня, трогательный, с нательным крестиком, играл в песок у калитки и рассказывал умиляющимся прохожим, что папа водочку любит.
   Был конец семидесятых…

   Трое в привязанной лодке сидят, а велосипеды греются на солнышке, на травке. Два велосипеда – Костика Числа и его друга, очкастого парнишки, приехавшего погостить к своему дальнему родственнику из нашего поселка. А у меня нет велосипеда, тяжелое «межвелосипедье», «Фаворит» уже украли, «Салют» еще не купили.
   – А знаешь, у философа Сократа жена была злющая, – начинает Костик.
   – И что? – подозревая неладное, настораживаюсь я.
   – Ее знаешь как звали?
   – Не знаю, – хмуро говорю я. Ясно ведь, сейчас скажет какое-нибудь гадкое имя, которое сам выдумал, и будет меня так дразнить.
   – Ксантиппа! – провозглашает Костик.
   Ну, это еще ничего, переживем.
   – А это знаешь что означает? – не унимается он.
   – Ну что?
   – Рыжая лошадь! – орет Костик и сам ржет.
   Пожимаю плечами.
   Очкастый смотрит на меня и сочувственно улыбается. Ну и зубищи!
   – Ты пластинку носишь? – спрашиваю я.
   – Да, только у меня сейчас перерыв, – охотно рассказывает он. – Осенью другую поставят, когда вон те, боковые, – он простодушно открывает рот пошире, – прорежутся. Я на нижние ношу сужающую, а на верхнюю – расширяющую, – чуть ли не хвалится он.
   – Я тоже раньше носила расширяющую, но сказали, что больше уже не расширится, сняли.
   – Я, когда только надел, говорить почти не мог. Шепелявил.
   – С пластинками вообще мученье, – вспоминаю я. – Ключик этот, для подкручивания, теряется все время.
   – А ты сколько раз подкручивала?
   – Раз в неделю.
   – А я – раз в десять дней. А еще мне два коренных зуба удаляли. С уколами. А то иначе у вот этих вот, – опять показывает кошмарные зубы, – было бы небное прорезывание.
   – Да ты мутант! – догадывается Костик.
   – Мутант, кто язык трубочкой сворачивать умеет, – авторитетно говорит очкастый. – Это признак мутации, мне дядя Алик сказал, а он антрополог, он знает.
   Мы с Костиком, не сговариваясь, сворачиваем языки трубочками, а у очкастого не выходит.
   – Все, ты попал к мутантам! – потирает руки Костик.
   – А как твой папа поживает? – решает сменить тему очкастый.
   Так. Вот это некстати. Меня часто спрашивают, как поживает мой папа. Просят передать ему привет и чтобы он писал еще рассказы, побольше и посмешней. И я стесняюсь сказать, ответить, признаться, что папа давно умер. Потому что, во-первых, начнут спрашивать, сильно ли я плакала, а во-вторых, могут расхотеть со мной дружить. Почему этот очкастый спрашивает про папу? Костик сказал, кто мой папа? А может, что мой папа умер, он ему тоже сказал, и сейчас этот просто хитрит, чтобы вместе с Костиком надо мной поиздеваться?
   Я не отвечаю.
   Сейчас Костик должен ему сказать: «Да очнись ты, нет у нее никакого папы, умер, когда ей шесть лет было, она и не помнит его…»
   Но Костик, проявляя чудеса деликатности, вылезает из лодки и принимается крутить свой велосипед.
   – Мне его рассказы так нравятся, – взахлеб, улыбаясь ужасными зубами, говорит очкастый. – Когда мне аппендицит вырезали, родичи книжку принесли, и я так ржал, мы все так ржали в палате, что медсестра книжку отобрала – а то, говорит, у вас у всех швы разойдутся. А мы потом слышим, они на посту сидят, сами вслух читают и так ржут… Там про кашу и про помидоры, когда они в цирке из-под купола падали…
   Я улыбаюсь молча.
   – Передай, пожалуйста, своему папе от меня привет, – серьезно просит очкастый. – И чтобы он еще рассказы писал, побольше и посмешней.
   Киваю.
   Костик поднимает с травы свой велик, машет нам рукой и удаляется вверх по косогору, по узкой тропинке между зарослей крапивы. Видно, что он срывает и обламывает сухой, полый стебель сныти, вставляет сигарету, как в мундштук, и закуривает.
   Костик курит!
   Ну да, ему уже четырнадцать…
   – А я бороду отрастить хочу, – говорит очкастый. – Если зубы не исправятся, то отращу бороду и усы, не так заметно будет.
   Молчим.
   Вдруг становится грустно и скучно.
   – А хочешь, покатайся на моем велике? – предлагает очкастый. – Или хочешь, я тебя на багажнике покатаю?
   – Нет, спасибо.
   Еще не хватало! Чтобы кто-нибудь увидел, как я на багажнике у какого-то очкарика в болгарских джинсах?
   – Мне домой надо…
   – А хочешь, пойдем ко мне в гости, я тебе покажу мелки, которые у моего дедушки есть? Знаешь, какая коробка огромная? Там все на свете цвета есть. Даже цвет морской волны.
   – Я домой. Пока!
   Выхожу из лодки.
   – А мы раньше в Югославии жили, – спешит рассказать мне вслед очкастый. – Я там родился. Только во втором классе в Москву приехал. Я даже по-русски сначала плохо говорил.

   А речка все видит и понимает:
   Девочка стоит на травяном берегу, и парнишка смотрит из лодочки, куда она пойдет, и почему-то очень не хочет, чтобы она пошла вверх по косогору, вслед за Костиком.
   – Я до сих пор и по-сербски и по-хорватски отлично умею, – говорит он.
   Девочка идет направо, по песчаной дорожке мимо лодочной станции.
   И от этого парнишке становится радостно.
   – Хочешь, скажу, как по-сербски «направо»? – кричит он ей вслед.
   Девочка уходит, в светло-сиреневой рубашке фасона «крестьянка», в вышитых джинсах клеш, с длинными-длинными рыжими волосами.
   И мальчик нащупывает в кармане джинсов «Рила» гвоздик, и на крашеных досках лодки выцарапывает слово «направо».
   Сперва по-сербски, кириллицей. Потом по-хорватски, латиницей.

   А речка думает, что это ее имя пишут, только с буквой «о» на конце.
   И речка радуется – вот, моим именем лодочку теперь зовут.
   И больше они не встречаются.

   Мы, очкастый и я, больше не встречаемся.
   А с Костиком они дружат. Мальчики подружились. Оказалось, что школы по соседству, и почти ровесники, и живут недалеко, общие интересы – шахматы, роботы, порнографические открытки, позже – поездки в женскую общагу в Капотню.

   Где-то болтаешься целый день, пьешь шампанское у оврага с Мишей Журавским или сидишь в привязанной лодке, а мама пришла из гостей и уехала – подвернулась оказия в Москву, чтобы не идти пешком до автобуса.
   Мама уехала…
   Теплый ветер с силой хлопает дверью на втором этаже, и первые желтые листья влетают в окно… Одиноко… Тревожно…
   На веранде чашки звенят, брат с женой и их гости пьют чай, смеются, курят, пахнет сигаретами… Далеко, за деревьями, звучит музыка, это в пионерском лагере началась дискотека. Издалека музыка кажется задумчивой и красивой.
   Поднимаешься наверх в свою комнату.
   Белый лист на столе.
   И вот принимаешься заселять этот белый лист друзьями, которых у тебя нет. Они говорят с тобой, они тебя любят, с вами происходит что-то интересное, и все хорошо кончается.
   Лет в четырнадцать, летом, я написала длиннющую, на сто страниц, повесть. От лица юноши. Страдания московских юнцов сейчас читать без смеха невозможно. Но тогда, в самом начале восьмидесятых, эти серенькие странички с неровными машинописными строчками гуляли по Москве, и мои ровесники и их родители всерьез «обсуждали поставленные проблемы», решали, «проходим» этот текст или нет. Именно благодаря этой детской истории я прошла творческий конкурс в институт.
   Герои повести все время куда-то ехали – на автобусе, в поезде, автостопом. Встречались и разговаривали.
   По композиции это полнейшая каша, да и в целом такая вдохновенная каша, типичная «возрастная лирика» в прозе, когда очень хочется высказать, выкрикнуть наболевшее, но не знаешь, как, каким образом.
   И конечно же это тоже была «Песнь нашей Округе».
   Вот отрывки из «Острова», без современного вмешательства, образца восемьдесят первого или восемьдесят второго года.
   «Когда я вышел из автобуса и увидел серое шоссе, дома военного городка и лес вдали, я обрадовался и успокоился. Я шел вдоль бесконечных зеленых заборов и вспоминал, как раньше ездил сюда каждый уикенд и иногда осенью приезжал очень поздно ночью и шел по этой дороге и пел, вдыхая запах костров и листьев. Раньше я жил здесь каждое лето месяца по два, и у нас была замечательная компания, человек десять или пятнадцать, мы катались на лодках и велосипедах, и за нами всегда бегали бродячие собаки, мы и сами были как собаки, жили у кого-нибудь одного, хулиганили, пели песни, по ночам жгли костры и все вместе позорили фамилии своих уважаемых родителей. Последний раз я был здесь как-то на Новый год с кучей замечательных людей, после чего родители строго-настрого запретили мне ездить сюда одному и отобрали ключи.
   Я потрогал свою калитку, всю исцарапанную и исписанную, ее нагретое дерево, и вошел во двор. На ступеньках крыльца были темные прошлогодние листья, а за домом – одичавший сад, заросли, а я стоял и не знал, что сказать своему дому.
   Я открыл все двери и окна, вымыл всюду пол, поставил в вазы цветы и магнитофон включил на всю катушку – прекрасную музыку, и убрал, вычистил свой любимый дом, о котором так часто вспоминал, по которому скучал в городе. Мусор и ветки я собрал в кучу и поджег, получился огромный костер, и я был рад, я праздновал свое возвращение в дом, мой дом лечил меня, и я верил, что все будет прекрасно.
   Вечером я зажег свет всюду, и дом мой светился для всех, он снова жил…»

   «Возле метро я сразу увидел Николу у касс-автоматов. Он был весь очень пестрый, заметный – в трехцветной майке и с цветами в руках.
   – Привет! – заорал он и помахал мне цветами. – Я тут давно стою, – сообщил он как о всенародном празднике и ослепительно улыбнулся. Ему еще лет шестнадцать всего, он воюет с родителями и просит советов у Катьки. Веселый он парень, но, выпив, ударяется в рассуждения о высоком, глубоком и сложном и читает свои стихи.
   – Здрасьте, – жалобно прошепелявил подошедший Семен.
   – Сенька! – заржал Никола.
   На шее у Семена была табличка от троллейбуса с номером «17». Ну да, ведь Катьке исполняется семнадцать лет.
   – Мы в Вильнюсе были, – зашепелявил Семен. – Табличку вот свинтили, Катьке в подарок везем…»

   «На острове уже стояла палатка и горел костер. Около костра сидела вся команда и лежал Никола, положив голову на Машкины колени. Фролов сидел на краю и курил.
   – Хорошо, – сказал Семен. – Свежий воздух, здоровая жизнь. Я здесь, пожалуй, поживу дней пять, пока комары насмерть не заедят. В городе все равно делать нечего. Вот ты, – кивнул он на девочку. – Пишешь стихи. Или ты, Ник. Шарлота рисует шизофренические картинки, Андрей бездарно переводит с английского, Данила, когда не пьян, собирает вокруг себя еще двух-трех чокнутых, и они делают музыку, которую дольше десяти секунд выносить невозможно, Машка с Ленкой подкармливают всяких психов волосатых и все пытаются что-то систематизировать, написать социологический труд. Фролов шляется по всем выставкам и театрам и все отрицает. Но зато вы все при деле. А я?
   – Ты сын своих родителей, – сказала девочка. – Ты для того и придуман, чтобы им нескучно жилось. Это у тебя и занятие, и социальное положение…»

   «– Вперед! – заорал Джуди. – Мы едем в Крым! Мы оптимисты, ура!»

   Ну, и всякая такая белиберда, «акынство».

   Как хорошо, как нестрашно и нескучно на белом листе, а вот там, за его пределами…
   Если бы со мной больше разговаривали, я бы не стала ничего сочинять.
   Милейшая Ксения Ларина с «Эха Москвы» в прямом эфире с непередаваемой интонацией спросила меня:
   – Нет, а все-таки, почему вы стали литератором? Что, больше никакого выбора не было?
   Погодите. Сейчас объясню.
...
Объяснительная записка
   Уважаемые господа, читатели, заинтересованные лица, шановни гледачи и прочие.
   Дар и призвание – вне нашей компетенции. Это вы и сами прекрасно знаете. Тут и выбирать нечего. Это не то, что выбираем мы, это то, что нас выбирает. Выдадут тебе способности сочинителя, но неизвестно, что отберут, что попросят взамен. Именно раннее одиночество формирует личность, выявляет способности писателя. Убеждена.
   Трынди-брынди-холомынди…
   А знаете, люди добрые, вы сами попробуйте!
   Если вы не хотите, чтобы ваш сын-дочь стал писателем, обеспечьте ему нормальное общение, разговаривайте с ним. А если хотите обеспечить ему склонность к литературному творчеству, то сперва умрите на глазах у шестилетнего ребенка, потом пускай он помотается по чужим людям, задающим идиотские вопросы, по скучным взрослым, пусть посидит один вечерами, почувствует себя никому-то на белом свете ненужным.
   И проследите, что из этого выйдет. Почувствуйте разницу.
   О результатах пишите мне, по адресу редакции.
   Автор с прозрачным файликом, с дискеткой, с флэшкой. Носитель меняется, а автор, в общем-то, нет. Сразу видно – пришел наглый, зажравшийся «блатняк», «мажорка», писательская дочка.
   Вот мы ее сейчас шуганем! Да ты кто такая?! Иди-ка послужи! Съезди «туда, где трудно»! Узнай жизнь. Заработай цирроз печени. А то – ишь!.. Что ты можешь написать? Вот если бы ты была пятым ребенком в семье пьющего слесаря из маленького зауральского городка, тогда другое дело. Сразу ясно, что ты большой писатель. Флаг тебе в руки, доча, попутного ветра в задницу…
   Однажды я читала статью какого-то критика по имени Андрей, а фамилии не помню, на фотографии вроде вменяемый дядя под шестьдесят, и ясно, что ни одного моего текста не читал, может, спектакль смотрел, не понравилось, но за что же так ненавидеть?
   Ненавидит на всякий случай, про запас, профилактически, за известную фамилию и детство в центре Москвы, а не на помойке…
   Интересно, это всех так? И Егора Михалкова? И Михаила Олеговича Ефремова? Татьяну Толстую? Задразнили, наверное, поначалу-то… Машу Голубкину с сестрой? Константина Аркадьевича Райкина? Вот уж кто точно наелся всякого… По лицу видно.
   Актерские династии завоевали себе право на существование. О них говорят с уважением. Хороши также мореплаватели, медики, пекари и дрессировщики тигров.
   А вот с писательскими династиями что-то как-то не очень. Не верят нашему брату писателю. Что-то подозрительно. С одной стороны, всем ясно, что «насобачиться» в писательском деле трудно, никаких «секретиков» не передашь, тут все дело в чудесах, озарениях. С другой стороны, ну не признавать же, в самом деле, что действительно, имеет место природный талант, и, как говаривал наш всеобщий друг, покойный Константин Гаврилыч Треплев, «человек пишет, не думая ни о каких формах, потому что свободно льется из его души». Нет, с этим согласиться просто трудно. Невозможно. Ой, трудно-то как…
   Лучше оставаться при своем компетентном мнении – блатняк, все по знакомству. И непримиримо бороться с проявлениями семейственности и протекционизма! Тем более что в данном случае это так легко и приятно – этому автору с файликом, дискеткой или флэшечкой никакой папа чисто практически помочь не может, знай борись с семейственностью и получай кайф от своей принципиальности!
   Андерсену, страдальцу, было проще. Мама прачка, папа сапожник, тетя шлюха. Отличная родословная. В родном городе сказочника, Оденсе, теперь даже оборудованы мемориальные мостки, на которых бедная мама Андерсена полоскала белье озябшими руками.
   Но тогда на «Эхе» я застеснялась. И стала привычно извиняться, что вот как бы это… Не успели мы с папой пообщаться, рано он ушел, но оставил мне кое-какие способности, на память, и чтобы не скучно было…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 [11] 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация