А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Война закончена. Но не для меня" (страница 14)

   ГЛАВА 24

   Дэвид, собака такая, тормозил нас как только мог. Когда мы бежали спасать его парней, он вызывал у меня восхищение своей выносливостью. Сейчас же, когда мы уносили ноги от того места, куда мог прибыть мобильный отряд, он плелся в самом хвосте, хрипел, как загнанная лошадь, и часто просил остановиться. Мои парни, вне всякого сомнения, видели в этом только желание американца сдать нас своим партнерам. Но я не был таким категоричным. Лейтенант все-таки не полный идиот и должен был понимать, что едва на горизонте покажется какая-либо американская техника, к его голове будет приставлено сразу четыре ствола. Просто человек, говоря языком офисного планктона, утратил мотивацию на быстрое перемещение из пункта А в пункт Б. Для себя он уже все выторговал и сделал. Теперь он работал на нас. А это не так интересно.
   Когда солнце коснулось линии горизонта, я объявил привал. Мы повалились на дно сухой канавы, по которой весной, должно быть, весело бежит ручей. По кругу пошла последняя бутылка с водой.
   – Далеко еще? – спросил я, тщательно прополаскивая рот.
   – Километров десять. Или двадцать, – неопределенно ответил Дэвид.
   Наше напряженное молчание было столь красноречивым, что Дэвид поспешил объясниться:
   – Эндрю, ты пойми меня правильно. Мне нечем защитить себя, случись что… Знание того места – единственное, что вынудит вас… что побудит вас…
   Он с таким трудом подбирал слова, что мне пришлось прийти ему на помощь.
   – Что не позволит нам расстрелять тебя?
   Дэвид сначала хотел возмутиться, но все же согласился и кивнул:
   – Да, наверное, так. До тех пор, пока я вас веду, я чувствую себя в безопасности.
   – Очень правильно ты думаешь, – мрачным голосом заметил Смола и лег грудью на край канавы, чтобы было удобнее осматривать местность через прицел винтовки.
   – А я не согласен, – сказал Удалой, вытаскивая из кармана опять зазвонивший смартфон. – Склад могут показать и другие люди… Как всегда, вырубать, командир?.. Есть вырубать! (Ткнул пальцем в дисплей. Звонок прекратился.) Желающих показать нам склад – как собак нерезаных. Но мы выбираем лишь самых достойных… (Затолкал смартфон в карман.) Кто помнит такую игру – тамагочи? Вот я как бы в нее играю. Если не сброшу вызов, не отреагирую на звонок – человек потеряет последнюю надежду. Он поймет, что мы отдали предпочтение другому проводнику. А все почему? Никто не знает. Чем наш родной русский проводник хуже толерантного политкорректного евроамериканца? Смола, ты можешь поклясться своим двадцатисантиметровым стволом, что толерастия более надежна?
   – Хорош болтать! – оборвал его Смола, внимательно смотрящий через прицел на пустыню. – Меня уже тошнит от тебя.
   – А мне нравится его треп, – сказал Остап. – Я тоже считаю, что тамагоча удобнее. Носи его себе в кармане да вовремя на клавиши нажимай. А с этим, – Остап кивнул на лейтенанта, – одна головная боль. То друзей его освободи, то на такси их отправь, то капризы выслушай. И, чего доброго, соплеменники его вот-вот нас найдут. А чем это для нас обернется? Гуантанамо. Гамбургеры. Кисло-сладкий соус. Пепси. И толстожопые бабы в спортивном трико. Я все это на дух не переношу, так и знайте…
   Я улыбался, слушая этот завуалированный протест.
   – Ну что, все высказались? – спросил я. – А теперь послушайте меня…
   – Командир! – вдруг перебил меня Смола. – Взгляни… Это те самые…
   Он уступил мне место у винтовки. Я приник к прицелу. Разогретый, как над плитой, воздух дрожал и плавился. Казалось, что пустыня залита большими серыми озерами, в которых отражаются чахлые деревья и раскрошенные кишлаки. Я начал внимательно всматриваться в детали и, наконец, увидел то, что привлекло внимание Смолы. Это был караван из двух верблюдов, который мы как-то засекли ночью у костра. Животные неподвижно стояли к нам в профиль, как на пачке сигарет «Camel». На одном из них восседал человек в чалме, а еще один – низкорослый, как десятилетний ребенок, – бродил вокруг, глядя себе под ноги, словно что-то искал.
   – Они высматривают наши следы, – сказал я, отрываясь от окуляра. – Не знаю, кто эти люди. Но думаю, что нам лучше оттянуть момент встречи с ними.
   Удалой и Остап тоже заинтересовались караваном и на некоторое время замерли, глядя в оптические прицелы.
   – Вы уже где-то встречались с ними? – спросил Остап.
   – Они ночевали недалеко от нас, – ответил Смола.
   – Думаете, ищут нас?
   – Нас? Или, может быть, его? – вставил Удалой и кивнул на Дэвида.
   – А разве сейчас это не одно и то же? – сказал я.
   Меня засыпали вопросами. Бойцы хотели ясности. А я ее не хотел. Я продолжал вести пассивный бой в тумане.
   – Предлагаю замочить их к едрене-фене, – предложил Остап, приверженец радикальных способов решения проблем. – Пальнем по ним из гранатомета, и все дела.
   – Мы будем мочить каждый караван, показавшийся нам подозрительным? – усмехнулся я. – Тогда в северных провинциях заглохнет торговля.
   – А я предлагаю сначала взорвать склад, – сказал Удалой. – А потом подойти к этому каравану и выяснить, чего они от нас хотят.
   Нашим оживлением заинтересовался Дэвид. За его реакцией мы все следили, как группа замаскированных шпионов за резидентом. Оптики у трофейного пулемета не было, и я предложил Дэвиду свою винтовку. Он долго, затаив дыхание, следил за караваном и людьми, затем отложил винтовку и задумался.
   – Кажется, я узнал одного из них, – сказал он. – Это они гнались за мной на холме и едва не убили.
   Я чуть не врезал Дэвиду кулаком по макушке. Блин, лучше бы он этого не говорил!! Он же сам признался, что караван гонится за ним. Следовательно, за нами. И мы снова будем вынуждены отвлекаться на посторонние дела, вместо того чтобы целенаправленно идти и громить склад с наркотой.
   – Наверное, ты ошибаешься, – сказал я Дэвиду. – Все кочевники на одно лицо.
   – Нет, – горячо возразил Дэвид. – У меня феноменальная память на лица! Я прекрасно помню эту узкую лисью морду с кудрявой бородкой!
   – Лисья морда с бородкой? – усмехнулся Удалой. – Сказал бы – козлиная.
   – А почем нынче талибы оценивают американских офицеров? – спросил Дэвида Остап и оценивающим взглядом окинул его фигуру. – За раненую руку, конечно, придется скинуть цену…
   Дэвид скривил губы в улыбке, но она получилась выстраданной. Он выразительно глянул на меня, словно молил о помощи. Чудак, наверное, в самом деле решил, что мы хотим продать его талибам… Нет, все-таки мои бойцы распустились вконец! Несут какую-то околесицу! Я понимаю: они его с трудом переносят, так как от него мы получаем пока лишь проблемы. Но я не могу, не могу рассказать им все о своих подозрениях! Я боюсь убить в них веру в то, что мы, спецназ ВДВ, всегда, при любых обстоятельствах, при любых начальниках, при любом государственном устройстве служим исключительно светлому, благородному, чистому и справедливому делу! Это дело во все века называлось служением Отчизне.
   Я встал. От волнения зубы мои словно склеились. Скулы заныли.
   – Так, товарищи бойцы, – сказал я стальным голосом. – Терпение мое лопнуло. Хватить пи*деть! Хватит! С Дэвидом не разговаривать! Приказы не обсуждать! Вспомнить азы армейской дисциплины!
   – Здравствуй, курс молодого бойца, – с иронией произнес Удалой. – Есть вспомнить азы!
   – Приказывай, командир, – хмурясь, произнес Остап. – Я больше слова не произнесу.
   Смола перекинул на шею ремень винтовки, взвалил на плечо гранатомет:
   – Я готов, – доложил он.
   Остап встал рядом с ним – плечо к плечу. Затем и Удалой. Выровняли по одной линии носки желтых американских ботинок. Приподняли подбородки. Артисты! Большая сцена по ним плачет!
   – Вот за это я вас и люблю, – примирительно сказал я и повернулся к Дэвиду: – Беги, Дэвид, прямо к складу! И чем быстрее, тем лучше для тебя.

   ГЛАВА 25

   Мы путали следы и выбирали самый тяжелый путь, который вряд ли окажется по силам верблюдам. Мы бегом спускались в глубокие овраги, сыпались вниз по их рыхлым склонам вместе с песчаными оползнями и камнями. Карабкались вверх, помогая себе руками, ломая ногти и царапая ладони об осколки лопнувших булыжников и колючки. Ботинки наши были полны песка, куртки – насквозь мокрыми от пота, задубевшими от соли. Наши лица потемнели, приобрели землистый оттенок. Пустыня словно перетерла нас в своих сухих, горячих жерновах.
   Когда солнце зашло и стали стремительно сгущаться сумерки, мы добрели до заброшенного безлюдного кишлака со множеством уцелевших домов и сараев. Минут пятнадцать потребовалось нам на то, чтобы убедиться в чистоте кишлака. Самый крепкий двор, обнесенный двухметровым дувалом, оказался заминирован. Видимо, кочевники, покидая кишлак, оставили сюрприз для непрошеных гостей.
   Растяжку заметил Дэвид и, что меня приятно удивило, сам взялся ее снимать. Я, как и мои бойцы, знали саперное дело, но Дэвид был настойчив, попросил нас отойти подальше и засучил рукава. Он работал профессионально и смело, снял растяжку с калитки, выкопал у крыльца противопехотную пластиковую «итальянку» и выудил гранату без чеки из щели между дверью и косяком. Потом дважды обошел дом, заглядывая во все щели. Наконец махнул нам рукой.
   Собственно, стоимость взрывчатки, которой хозяин пытался ограничить количество непрошеных гостей, наверняка превышала стоимость самого дома. Его правильнее было бы назвать обширным сараем. Мы облюбовали самую большую комнату, в которой не было ничего, кроме проржавевшей до дыр буржуйки и грязной шторы на веревке, делившей помещение пополам. Несколько кишащих клопами матрацев мы сразу выкинули во двор, а на их место натаскали сухого жесткого сена.
   Остап выбил фанерную заглушку на маленьком окне и прямо посреди комнаты разжег костер. В качестве дров он использовал охапку сухой, мелко порубленной лозы и стопку лепешек кизяка. Костер был почти бездымным. Жидкие сизые струи выплывали через окно наружу и в сумеречном небе были почти незаметны.
   Смола выпотрошил рюкзак, показывая богатый трофей. Кроме гранат и пачек с патронами он разжился несколькими банками с консервированным пловом, маленьким закопченным чайником и полиэтиленовым пакетом с какой-то подозрительной мутной жидкостью.
   – Много набрал, – похвалил Удалой. – Тебе скидка положена.
   – Про скидку забыл, – ответил Смола, рассматривая пакет с жидкостью и раздумывая, как бы ее оттуда извлечь без потерь.
   – Можно использовать ствольную накладку, – предложил Удалой.
   – Неудобно, – засомневался Смола. – И слишком много войдет.
   – Для Остапа – в самый раз будет, – настаивал Удалой.
   Я прошелся по двору, посмотрел на темнеющее небо. Какой сегодня день? Сколько мы уже в этой песочной стране? Потерял счет дням. Прошлое резко отодвинулось в дальнюю даль, стало напоминать кадры из прекрасного фильма. Как там моя Мила? Что сейчас делает? Думает обо мне?
   Торцевой дувал был разрушен, похоже, здесь взорвался мощный заряд. Повсюду, куда ни кинь взгляд, – следы насилия и войны. Люди живут, рожают детей, кормятся, разводят скотину в перерывах между разрывами тротила и свистом пуль. Война – такая же естественная часть их жизни, как для европейца ежедневная поездка на работу. И не надоело им убивать и умирать? По-другому никак нельзя?
   Я выглянул через проем наружу. Руины, руины… Остатки глиняных стен и сараев. Каменный век. Помпеи сохранились лучше. А говорят, все народы одинаковы. Нет, человечество делится на две совершенно непохожие части. Первая – которая созидает. Вторая – которая разрушает. Наверное, богу требуется постоянный креатив, и потому руками этих вторых уничтожает все красивое и великое, чтобы первые снова и снова творили и созидали. Этот процесс должен быть бесконечным.
   А я со своей группой для чего нужен? Наша миссия в чем?
   Когда я вернулся, Остап, вскрыв консервы, разогревал банки на костре. Смола и Удалой все еще никак не могли разобраться с пакетом и его содержимым. Дэвид сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел на них с настороженным интересом.
   – Можно использовать пенал с ершиками для чистки ствола, – подал очередную идею Удалой.
   – Пенал маловат. Дэвиду разве что?
   – Ну не в ладони же разливать?
   Я сел рядом с Дэвидом.
   – Лейтенант, я хотел бы тебя спросить…
   – Что я скажу своим, когда вернусь? – догадался он. – Но разве ты мне поверишь? Ведь я сейчас могу наговорить все, что угодно.
   – Не в этом дело, поверю я тебе или нет. Просто я сейчас поставил себя на твое место. И, ты знаешь, мне не приходит ничего остроумного в голову. Наверное, важнее не то, что ты скажешь. А что уже сказали Майкл и Ричард.
   – Точнее, как сказали, – поправил меня лейтенант. – Врать тоже надо уметь. Я велел Ричарду сказать, что вы из местного отряда самообороны и мы вместе пошли добивать талибов, которые взяли нас в плен.
   – Интересная версия. Убедительно. Мне с детства мама говорила, что я как две капли воды похож на талиба.
   – Да, но я не уверен, что Ричард сможет рассказать об этом убедительно, – продолжал Дэвид, не заметив моей иронии.
   – Значит, тебя будут искать. Наверняка уже ищут.
   Дэвид кивнул.
   – Конечно, ищут. Они не прекращают поиски с того дня, как мы попали в плен. Но ты не волнуйся. Отсюда до склада – рукой подать. Рано утром выйдем, и через пару часов будем уже на месте… Я даю слово офицера, Эндрю!
   Мы пожали друг другу руки.
   – Никогда не думал, что в американской армии есть понятие «слово офицера».
   Дэвид подумал и с грустью ответил:
   – В армии нет. Среди офицеров – еще есть. Но многое зависит от того, какой офицер. Мы иногда сами себе придумываем моральные ценности. А потом, когда вопрос касается жизни или смерти, не знаем, как от них откреститься.
   Остап начал разносить горячие банки. Из пучка соломы он связал жгут, которым крепко обхватывал закопченные бока банки.
   – Меня давно терзает один вопрос, – сказал Остап, опуская на пол перед Дэвидом банку. – Сколько вы зарабатываете в месяц?
   – Вот учу, учу тебя, – заворчал Удалой. – А ты опять за свое. Это неполиткорректный вопрос.
   – Почему же? – улыбнулся Дэвид. – Я могу ответить.
   – Не надо! – властно махнул рукой Удалой. – Отвечать на него – тоже неполиткорректно. Мы воспримем это как оскорбительный намек на наши нищенские оклады.
   – Правда, что ли? – осторожно спросил Дэвид.
   – Правда, что воспримем или что нищенские? – уточнил Удалой.
   Дэвид не стал уточнять, махнул рукой и рассмеялся.
   – Вы шутите. Не думайте, что все американцы такие уж твердолобые. Очень многие понимают, что наша политкорректность зашла уж слишком далеко. И все равно нам ее навязывают.
   – Кто? – в один голос спросили Остап и Удалой.
   – Те, кто хочет стать невидимым. Так легче жить.
   – А что значит «невидимым»? – спросил я.
   – Ну, это… это тот, чьи особенности трудно скрыть. Например, чернокожие. Они считают, что чернокожих в Америке недолюбливают, но пытаются устранить не причину этой нелюбви, а внешний признак. Или гомосексуалисты. Теперь вот приемные родители требуют отменить слова «мама» и «папа». Меня, если честно, это глубоко оскорбило!
   – У вас есть жена… ой, простите… есть семейный партнер? – спросил Удалой.
   – Перестаньте говорить со мной, как с идиотом, – беззлобно ответил Дэвид. – У меня есть невеста. Она живет в Мичигане и, надеюсь, скоро станет моей женой.
   Смола, не принимающий участия в этой увлекательной беседе, выудил из вороха сена соломинку, аккуратно проткнул ею пакет. Осторожно наклонив его, он через соломинку наполнил до половины пустую банку из-под каши. В результате этой операции не было пролито ни единой капли.
   Первым традиционно пил я. Не могу сказать, что выпивать нам с парнями приходилось часто. Пьянки, в отличие от боевых операций, по пальцам пересчитать можно было. У меня на даче хорошо гуляли, когда мне тридцать пять стукнуло. В ледяной пещере баварских Альп как-то крепко напились. На судне «Академик Курпатов» оттянулись по полной, вылакав семь бутылок гавайского рома… Ну, еще пару-тройку раз посидели за столом в нормальных, человеческих условиях. Вот, собственно, и все.
   Я поднял тост за слово офицера. Дэвид прокомментировал: «Да, это прекрасный тост!» Смола по-русски прокомментировал его комментарий: «Ну-ну, посмотрим!» Я выпил и сделал Смоле знак, чтобы следующим пил Дэвид.
   Лейтенант, как оказалось, этот напиток пробовал впервые. Некоторое время он рассматривал содержимое консервной банки, затем осторожно поднес к лицу и втянул носом воздух.
   – Что это? – спросил он.
   – Виски! – язвительно произнес Смола.
   – Концентрированная верблюжья моча, – выдал свое сравнение Остап.
   – Объект исламского грехопадения… – вставил Удалой.
   – И просто русского падения, – подвел итог я. – А вообще-то это шароп, афганская самогонка. В просторечье – кишмишовка. Пей, не умрешь.
   Дэвид сначала намочил лишь губы, пробуя пойло на вкус. Потом сделал небольшой глоток. Замер, прислушался к ощущениям. Ему с трудом удалось сдержать гримасу отвращения.
   – Я хочу выпить за наш союз, – сказал он, немного волнуясь, отчего голос его дрожал. – За священное воинское братство. Американцы и русские никогда не были врагами, никогда не воевали друг против друга. И то, что вы – самые лучшие в мире союзники и друзья, убеждаюсь снова. Теперь я всегда буду знать, что русские – это честные и искренние друзья…
   Он отпил. Стиснув губы, терпел, когда шароп струился по его пищеводу в желудок.
   – Очень смелый тост, – сказал Остап. – Но…
   Он обвел нас взглядом, ожидая, что мы поможем ему подобрать точные слова.
   – Но гармонии нет, – пришел на помощь Удалой.
   – Точно, нет гармонии, – согласился Остап.
   – Почему? – как-то по-ребячьи, наивно, удивился Дэвид.
   – А потому, – вдруг жестко, со злым упрямством ответил Смола, – что мы с тобой нечестны и неискренни. И завтрашний день покажет, какие мы тебе друзья.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 [14] 15 16 17 18 19

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация