А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Костештские скалы" (страница 1)

   Александр Вельтман
   Костештские скалы

   В тысяча восемьсот таком-то году один юный «офицер-ди-императ»[1] сидел в белой, раскрашенной вавилонами снаружи и внутри «касе» селения Каменки; сидел в сонливом, а может быть, и грустном положении, склонив голову на перекрещенные руки на столе.
   – Боер дорми! Боярин спит? – спросила хорошенькая, миленькая Ленкуца, дочь хозяйская, входя в комнату с букетом цветов в руках.
   Юный офицер, которого мы назовем хоть Световым, молчал.
   – Яка, флоаре! Посмотри-ка, вот цветы! – сказала Ленкуца нежно.
   – Эй, кто тут есть! Скоро ли лошади? – вскричал юный «офицер-ди-императ», подняв голову.
   Взор его был мрачен.
   – Я давно сказал Афанасьеву, чтоб запрягал, – отвечал, притворив, двери, денщик.
   Офицер опять склонил голову на руки.
   – Ты сердишься? – сказала Ленкуца печальным голосом.
   – А тебе что за дело? – сказал Светов, приподняв голову.
   Взоры его блеснули, как у победителя.
   – Как что за дело? – отвечала Ленкуца.
   – Так ты любишь меня, Ленкуца?
   – Нет.
   – Как нет?
   – Я и хотела бы, да не могу тебя любить…
   – Отчего, Ленкуца? Скажи, драгуца моя.
   – Оттого, что ты любишь другую.
   – Это кто тебе сказал?
   – Я сама знаю. Ты только в будни говоришь, что любишь меня, а сам всякой праздник уезжаешь бог знает куда.
   – Что ж такое?
   – Как что? Кто любит, тот праздники проводит с теми, кого любит… Вот и сегодня едешь…
   – Я езжу к товарищам.
   – И, полно! что ты нашел у товарищей?
   – Уверяю тебя, Ленкуца.
   – Если ты любишь меня, так не поедешь.
   – Мне должно ехать.
   – Так поезжай! – сказала Ленкуца, вырвав свою руку из рук Светова, и быстро выходя из комнаты.
   Казалось бы, что одно только образование может дать природной красоте очаровательную приятность, голосу сладость, взорам томность, движениям непринужденность, стану статность, а сердцу нежную любовь; но это все было в Ленкуце, дочери «мазила», или молдаванского однодворца. Ленкуца скромно удалялась от юношеских преследований Светова; он был в отчаянии. В первый еще раз она высказала ему неожиданно свою любовь, но он не мог исполнить ее требований остаться дома. Для свода съемок он должен был съехаться с товарищами, и эти съезды обыкновенно бывали по праздничным дням.
   Колокольчик зазвенел, четверка быстрых коней, запряженная в маленькую каруцу, украшенную резьбой, подъехала к хате.
   – Ах, какая скука! – вскричал Светов.
   – Готово, ваше благородие, – сказал вошедший пионер.[2] – Кому прикажете с собой ехать? Молдавану или мне?
   – Ты поедешь.
   Светов накинул на себя плащ и хотел уже садиться в каруцу, как вдруг с горы несется во весь опор четверка и прямо поворотила на двенадцатисаженную веху, которая возвышалась над палацом Светова и на вершине которой был воткнут соломенный «ивашка-белая-рубашка». Правил конями кто-то в широких шароварах, в белой куртке и в белой фуражке, правил стоя, как Аполлон конями солнца, и свистел, как Соловей-разбойник.
   – Это наши, ваше благородие, – сказал Афанасьев, лейб-возница Светова, радостно смотря на полет коней.
   – Кто ж это так отчаянно правит?
   Не успел Светов произнести этих слов, кони как вкопанные, в пене и в паре, остановились подле хаты. Лихой кучер бросил к черту вожжи, соскочил с каруцы.
   – Лезвик! – вскричал Светов.
   – Каков у нас кучер? – крикнули сидевшие в каруце, которых под пылью нельзя было узнать в лицо.
   – Лугин и Фантанов! Вы под пылью, как мертвецы в саванах. Ай, Лезвик, чудо! Я думал, что вас под гору несут лошади… прямо с крутизны к черту.
   – Как бы не так! – сказал Лезвик. – Уж мы и править не умеем!
   – Не с большим в три четверти часа двадцать верст.
   – Как бы не двадцать!
   – Ну, теперь пошел Лезвик спорить.
   – Да разумеется: двадцать одна и триста сажен. Да и где ж три четверти часа?.. Мы выехали половина десятого…
   – После поспорим, Лезвик; а теперь позавтракать да и в Костешти. А у тебя уж, Светов, и лошади готовы? Прикажи и нам дать свежих лошадей.
   – Да мы трое усядемся на твоей каруце, а Лезвик опять будет править. Вместе веселее.
   – Так уж лучше знаете ли что? Я велю запречь воловью каруцу: засядем в нее и будем играть дорогой в бостон.
   – Браво! Славная выдумка! Приказывай!
   – Эй, Афанасьев, ступай распорядись, чтоб сейчас же была воловья каруца, запряженная двенадцатью рысистыми волами. Каруцу обтянуть и покрыть сверху коврами, накласть в нее подушек и разостлать на них мой большой ковер.
   Не успел денщик Светова поджарить куриных котлет, как послышался скрып каруцы, крики и хлопанье бичами.
   – Как прикажете, ваше благородие, я не умею править волами, – сказал вошедший Афанасьев.
   – А ты не знаешь службы? Что прикажут, то и должен уметь.
   – Уж, конечно, ваше благородие, наше подчиненное дело.
   – То-то же! Поставить в каруцу складной стол и четыре складных стула… Да в погонщики волов двух верховых.
   Покуда завтрак кончился, все уже готово.
   Около каруцы собралась вся громада[3] села; все заботливо, как будто делали важное дело, помогали Афанасьеву укладывать и устанавливать в воловьей каруце, которая стояла, как дом на колесах: в ширину сажень, в длину две; колеса два аршина в диаметре, а ничем не смазанные буковые оси в палец толщины. Вообще молдавские воловьи каруцы бывают без обшивки; бока их составляют параболу, рогами вверх и на подставках.
   – Это что за кавалерия, вооруженная бичами?
   – Я приказал двух погонщиков, а их наехал целый взвод, – отвечал Афанасьев.
   – Ной мержем ку боерь! Мы поедем с боярином! – сказали вершники молдаване, которых набралось человек десять.
   – Только двух нужно! – сказал Светов.
   – Лас, боерь… лас! Оставь их, боярин, оставь! – сказал ватаман, кланяясь.
   – Пусть их едут. Хайд! Мимо Ста-Могил!
   – Садимся!
   Товарищи засели в каруцу, покрытую сверху и завешенную по сторонам коврами. Афанасьев хлопнул хворостиной по волам; вершники крикнули «хайд!» и хлопнули залп бичами.
   – Буна друм, боерь! Доброго пути боярину! – крикнула вся громада, сняв кушмы и провожая каруцу, которая со скрыпом потянулась из селения.
   – Хэ! маре драку костра боерь, тота каса ла рота пус! Хэ, большой черт наш боярин, целый дом поставил на колеса!
   По неровной дороге, берегом реки Каменки и в гору, волам дозволялось идти обычным своим шагом. Светов, Лугин, Фантанов и Лезвик играли спокойно в бостон; но едва волы выбрались на отлогий скат к реке Пруту, верховые молдаване гикнули, хлопнули бичами по ребрам волов, и – волы поскакали, складной стол прыгнул с ножек, карты полетели, один из бостонистов опрокинулся на подушки, крича «восемь в сюрах».[4]
   – Проклятые! расстроили игру!
   – Какая же игра, господа, на почтовых волах! Пошел!
   – Хайд! – повторили в десять голосов лихие «калараши»,[5] свистнув и хлопнув по ребрам волов арапниками.
   Выпучив глаза и подняв хвосты, волы скакали; каруца, не уступавшая величиной вагону железной дороги, мчалась быстрее паровоза; верховые молдаване как сумасшедшие скакали по сторонам с криками и хлопаньем. Лезвик, не утерпев, выскочил на передок, выхватил из рук Афанасьева хворостину, гикнул – одно мгновенье каруца была уже на береговой дороге, повернула к Костешти и вскоре очутилась на пространстве Ста-Могил.
   – Тут, верно, было какое-нибудь сражение? – спросил любознательный Лугин.
   – Это просто обросший от времени обвал крутого берега.
   – Не может быть! – сказал Лезвик.
   – Отчего не может быть?
   – Да так, быть не может.
   – Доказательство ясно!
   – Разумеется, что не может быть! – повторил утвердительно Лезвик.
   Лезвик заспорил бы всех, но, к счастию, крик, хлопанье бичей, грохот и дребезг каруцы мешали спору.
   С горы и по ровной дороге волы дружно несли ярмо, но едва подъехали к скалам Костештским, в гору, не тут-то было: ни волы, ни крик, ни арапники, ничто не везет. Нечего делать: послали Афанасьева в Костешти пригнать пары три свежих волов, а между тем Лугин, Фантанов, Лезвик и Светов вышли на отдельную высоту полюбоваться игрой природы.
   Так называемые «скалы Костештские» выдаются из крутого берега реки Прута и берега реки Чугура и перелетают зубчатой стеной через реку Прут, которая течет сквозь брешь, пробитую, вероятно, волнами всемирного потопа.
   Лезвик уже стал спорить, что это искусственные, а не природные скалы, но пригнанные три свежих пары волов втащили на гору прежних двенадцать и каруцу. Пора было ехать, чтобы не опоздать в Костешти к обеду товарища Рацкого. Девять пар волов прибыли наконец к деревне Костешти. Тут им придали рыси, и они скоком привлекли каруцу к хате Рацкого. Все, что было у него товарищей, высыпало дивиться торжественному приезду патриархальной колесницы.
   – Посмотрите, господа, – сказал Лезвик, едва только успели надорваться груди от смеху: – вот говорят, что это природные скалы!
   – Ха, ха, ха! – раздалось снова.
   – Похожи на природные!
   – Какие же природные, господа? – сказал один «офицер-ди-императ». – Это искусственные.
   – Это просто была плотина, которую прорвала вода, – сказал Леззик. – Пойдемте, посмотрите сами.
   – Пойдемте, пойдемте сами! – вскричали все.
   – Пойдемте.
   До скал было не более двухсот шагов от квартиры Рацкого. Берегом реки подошли к гранитным воротам, сквозь которые катился сжатый Прут и где впадал Чугур. По камням пробрались на другую сторону, где был пикет казачий.
   – Что, Лезвик? Искусственные скалы? Плотина?
   – Разумеется. Спросите хоть у казака. Эй, казак, что это, плотина или, природные скалы?
   – Чертова плотина, ваше благородие, – отвечал лихой казак.
   – Все-таки моя правда, – сказал Лезвик.
   – Согласны, если черт строил ее.
   – По мне все равно, кто строил. Только я говорю, что искусственная, а не природная!
   – Действительно, ваше благородие, черт строил, только не русский, а молдаванский, по имени «Драку».[6]
   – Ты не был ли при этом?
   – Нет, ваше благородие: это было в давние времена, при моем деде. Он вот как раз стоял на этом месте на часах и видел, как все происходило.
   – А как же все это происходило?
   – Долга сказка, ваше благородие, да притом же и не даровая.
   – Вот тебе задаток, – сказал Светов, подавая казаку золотую монету.
   – Извольте слушать, – сказал казак.
   «Вот, по сю сторону Чугура было царство Болгарское, а по ту сторону жили хохлы-руснаки. У хохлатского царя была дочь Лунка-царевна, а у болгарского хана «бритая голова, плешь засаленная» был сын Тартаул-царевич, великий богатырь и наездник. Когда пришло время выдавать прекрасную Лунку-царевну замуж, хохлатский царь послал гонцов во все царства с портретами своей дочери и просил царей и царевичей к себе на пир великий и ратоборство, кому честь, и слава, и рука царевны. Вот съехались со всех стран цари, и царевичи, и богатыри великие. Сам царь встречает, есаулы гостей под руки принимают. Началось полеванье. Всех победил угорский королевич.
   – Ну, – говорит, – богатыри и витязи, с кем еще копья померять, силы изведать? Или нет больше ни храброго, ни удалого?
   – Есть еще один! – крикнул богатырским голосом витязь «светлая броня, ничьим копьем не оцарапана». – Не нужно, – говорит, – ворот отворять, моему коню высокий тын не помеха.
   Глядь, уж стоит посреди поля. Разъехались добрые молодцы, тупым концом позабавились. Не успели глазом моргнуть, а угорский королевич лежит на земле. Повели витязя в палаты под руки, встречают его с кубками заздравными, подносит царевна венец ему, просит снять шлем богатырский. Снял витязь шлем, а под шлемом шлык:[7] так все и ахнули.
   – Нет, – говорит царь хохлатский: – не пойдет моя дочь замуж за бритую голову!
   – Царь-государь, – сказал витязь: – не в хохле дело, а дело в том, полюбит ли меня прекрасная дщерь твоя; если любит, то я, изволь, отрощу хохол до пяты.
   Царевна сладко очи потупила. А царь сказал:
   – Ну, будь по-твоему, будь ты мне зять нареченный; проси у твоего родителя благословенья.
   Поехал Тартаул к своему родителю просить благословенья жениться на единородной дщери царя хохлатского.
   – Как? – говорит хан «бритая голова, плешь засаленная». – Чтоб ты женился на хохлачке, на бараньей голове?
   Молил, молил Тартаул отца своего – ничто не берет.
   – Ну, – говорит Тартаул: – если не позволяешь, так уж быть беде! Струсил хан: любил он сына.
   – Хорошо, – сказал, – согласен. Только пусть дает в приданое за дочерью море.
   Поехал Тартаул к возлюбленной невесте и говорит царю: так и так.
   – Помилуй, твой отец с ума сошел! У меня и моря нет в целом царстве. Земли сколько хочешь!
   – Хитер у меня отец! – сказал Тартаул. – Что делать? Есть, говорят, чародей Чугур; поеду, посоветуюсь с ним: у него есть на все отводы.
   Приехал к Чугуру: жил он отшельником в горе; посреди леса сидел сиднем на пне и не двигался с места. Приехал, рассказал свое горе: вот так и так, что делать?
   – Драку шти! Черт знает! – сказал Чугур.
   – Коли черт знает, так попроси его, сделай милость, научить, что делать.
   – Что дашь?
   – Что хочешь.
   – Видишь: в вашем владенье, у Гнилого Моря, есть сто могил моих предков; перевези их все сюда, со всем, что в них есть.
   – Изволь! хоть тысячу!
   Обрадовался Тартаул и тотчас же отправил подводы на Гнилое Море. Вот их и перевезли на то место, где теперь Сута-Моджиле.
   – Ну, – сказал Чугур: – спасибо! Я тебе услужу. Ступай к отцу и скажи, что царь хохлатский дает море в приданое дочери. Вези его на свадьбу.
   Поехал Тартаул к отцу, говорит ему: так и так, будет море в приданое.
   – Да откуда он взял море? – спросил хан.
   – Не могу знать. Верно, было какое-нибудь.
   – Быть не может. Поедем! А если моря нет, так нет тебе и согласия моего.
   Поехали, подъезжают. Царь и царица их под ручки принимают, за браные столы сажают.
   – Ну, – говорит хан болгарский: – дочь твоя хоть куда царевна, а где же ее приданое? где же море?
   – Где ж нам взять моря, любезнейший наш брат, хан болгарский…
   Только что он сказал это, вдруг слышат шум, точно морские волны хлещут о берег. Глядь в окно: не река Прут течет, а бушует пространное море перед палатами.
   – Ба, ба, ба! Да как же это сказали мне, что в твоем царстве и моря нет? Да какое же это море? – спросил хан болгарский.
   Царь хохлатский от удивленья не знает, что и говорить.
   – У нас море Черное, а это море Проточное, – отвечает за него Тартаул-царевич.
   – Если так, то сдержу мое слово. Сыграем свадьбу.
   Вот начали играть свадьбу. Сыграли. Сели за браные столы. Вдруг прискакали гонцы из царства Ордынского к хану и говорят:
   – Помилуй нас, хан великий, многомилостивый! Зачем позволил ты строить чертову плотину на Пруте? Все наше царство пересохло. Черное море иссякло, ни капли воды нет.
   – Как? – крикнул ордынский хан.
   А тут же и к царю прибежали люди земские:
   – Батюшка-царь, смилуйся! Зачем ты позволил царю ордынскому чертову плотину на реке Пруте строить? Вода разлилась по всему царству, вздулась словно море, все топит, подступает под твои царские палаты.
   – Как? – крикнул и царь хохлатский.
   А потом оба в один голос:
   – Так такие-то вещи ты, царь хохлатский, со мной делаешь! Вздумал пересушить все мое царство? Плотины строить! Эй! ломать плотину!
   – Так такие-то вещи ты, хан болгарский, со мной делаешь! Плотины строить? Вздумал затопить все мое царство? Эй! ломать плотину!
   – Едем, сын!
   – Пошла, дочь, в свою светелку!
   – Помилосердуйте, любезнейшие родители! Плотину не вы строили, ни царь хохлатский, ни хан болгарский, а плотина сама построилась на мое счастье.
   – Как?
   – Да так. Позвольте, я пойду с народом снесу ее.
   Вот и принялись ломать плотину. Ничто не берет, ни лом, ни топор. Как быть? Поскакал Тартаул-царевич к Чугуру. Нет его на пне; искать, искать – а он поселился в пещере, вот что со стороны дороги, и сидит там молча.
   – Благодетель ты мой! – говорит Тартаул-царевич: – помоги! Вот так и так: плотина твоя затопила царство хохлатское, пересушила все земли болгарские… Помоги, сделай спуск!
   – Нелегко, тут от руки ничего не сделаешь; надо прогрызть зубами.
   – Помилуй, какой зуб возьмет?
   – Надо попросить зубатого.
   – Попроси кого знаешь!
   – Что дашь? Да постой, не нужно. Обещай сослужить мне службу: холодно мне стало на белом свете; перенеси ты мои косточки туда, где сто могил моих предков, и приодень землицей.
   – Изволь, дедушка Чугур, целой горой завалю твои косточки.
   – Ну, добре, ступай: будет по-твоему.
   Как настала ночь, дедушка мой стоял здесь на карауле; служил он в чередном казачьем полку на границе. Стоит себе, как я, пика в сошках, а голая сабля на руке – вдруг видит, кто-то идет. – Кто тут? Убью! – Здешний, – откликается: – «мошуль[8] зубатый». Как взглянул на него дедушка мой, так и остолбенел: черные зубы из пасти, точно тын железный. Как начал он, ни слова не говоря, грызть каменную плотину, так и хрустят камни; погрызет-погрызет, да оселком зубы поточит. К утру прогрыз вот, как видите, целые ворота, да не остерегся: вода как хлынет вдруг, сбила его с ног и понесла; только его и было.
   Вот царь с ханом видят, что дело пришло на лад; помирились и принялись снова пировать.
   Как оженился царевич, сдержал слово Чугуру, перенес его, посадил посреди Ста-Могил, прикрыл землицей. Вот самый большой курган – это его, сто первый.
   – Видишь, хан болгарский, – сказал царь хохлатский: – чего нет, того и не проси.
   Царь и хан наделили молодых свежими землями, собрали всех молодцов и всех красных девиц и отдали им в приданое. Вот и пошли пиры и «младованье». Я там был, мед пил, по усам текло, а в рот не попало!»
   – Спасибо, казак! вот тебе на придачу.
   – Покорнейше благодарю, ваше благородие! Если угодно, мы и еще кой-что порасскажем, например про Надежду-царевну «магнитные глазки».
   – В другой, брат, раз!
   – Я говорил, что это плотина…
   – Ты прав, ты прав, Лезвик. Теперь мы знаем, что и Сто-Могил не обвал.
   – Смейтесь!
   – Пора обедать, господа, – сказал Рацкий, и все отправились к нему на квартиру. Стол уже был готов. После обеда привели верховых лошадей, все вооружились хлыстиками, засели на коней и – на луг. Начались «бары», или игра в войну.[9] Потом, во время чая, по обычаю, началось очередное чтение: повестей, стихов, статьи ученой, военной. Каждое произведение поступало в рукописный сборник, которого части, по прошествии известного времени, разыгрывались по жребию – кому достанется в память товарищества и молодости лет, проведенных не без пользы.
   День прошел. Пора по домам.
   – Господа, в следующее воскресенье ко мне. Кстати, я и именинник, – сказал Светов, прощаясь с товарищами.
   – Что, и назад на колеснице воловьей?
   – Нет, покорно благодарю? Еду на легких.
   Четверка лихих коней, управляемых Афанасьевым, стояла ужо у подъезда. Светов вскочил в каруцу и при свете ночного светила помчался в Каменку, где бедная Ленкуца таяла от ревнивой любви.
   В продолжение всей недели она не показывалась на глаза «юному». Чем свет уедет в поле, воротится поздно или уйдет в касу своей тетки и ткет ей ковры.
   Воскресенье приближалось. Светов распорядился к приему гостей. Подле дома не было саду: лес близок, нипочем; в один день весь двор обратился в сад, усыпанный свежей, душистой травой и цветами. За десять рублей «чиновник-ди-исправничия»[10] привез десять возов разных плодов: воз арбузов, воз дынь, яблок, груш, персиков, абрикосов, слив, волошских орехов, вишень, винограду, а усердная команда развесила все на деревья. Для гостей на кухне шпарят и потрошат баранов, уток, гусей и цыплят; на погребе заготовлено янтарное «Одубешти», полынковое и мускатное; для джока выписаны цыгане музыканты; для громады взято в корчме несколько ведер ракю.[11] Чучела на вехе одета в новую красную рубашку.
   Настало воскресенье. «Юный» проснулся грустен, сходил в церковь. Его поздравили с именинами денщик, вся команда, вся громада. Парентий принес огромную просфору, а Ленкуца не идет поздравить его.
   К полудню товарищи съехались, расположились на коврах, постланных на мягкой траве посреди армидина сада,[12] курят трубки, беседуют в ожидании завтрака. Светов прилег на голой траве. Вдруг прошла Ленкуца в хату, взглянув мельком на Светова.
   – Ба! формошика,[13] формошика! – крикнули все в один голос, увидев ее. – Не твоя ли хозяйка, Светов?
   – Да, – отвечал он.
   – Что ж ты покраснел?
   – И не думал.
   – Браво, браво, браво! – закричали все. – Понимаем! Как умильно, нежно она взглянула на тебя!
   – Мечта! Это, господа, суровая красавица, не слишком нежничает с нашим братом…
   – Фата формоза![14] – вскричали все снова, увидев Ленкуцу, которая вынесла из хаты прекрасный махровый ковер. Не обращая ни на кого внимания, она подошла к Светову и разостлала свое приданое. Но Светов не хотел обратить внимания на ее услугу. Ему стыдно было товарищей.
Чтение онлайн



[1] 2 3

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация