А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Убить, чтобы жить. Польский офицер между советским молотом и нацистской наковальней" (страница 17)

   Глава 13

   Мы шли по улице, задаваясь вопросом, что теперь делать. Было около восьми часов утра, и стоял сильный мороз. Мы не могли пойти к студентам, потому что пришлось бы объяснять причину, по которой нас выгнали из дома. Но не могли же мы бесконечно ходить по улицам? Я предложил пойти на железнодорожную станцию, но тут Сташек вспомнил, что в нескольких милях от Барча, в деревне, какая-то организация выделила помещение под временное общежитие для польских беженцев. Мы отправились туда и к полудню, замерзшие и голодные, были уже на месте.
   В общежитии (это было помещение бывшего склада) жило около двадцати поляков всех возрастов. Мы представились, и две пожилые венгерки тут же налили нам горячий кофе, дали хлеба. Все обитатели общежития сидели вокруг единственной печки, и Сташек тут же подключился к общей беседе. Я пытался собраться с мыслями, но передо мной неизменно вставала картина сегодняшнего утра. Сонное личико Маришки, когда я поцеловал ее в последний раз. Белое лицо старика, указывающего на дверь. Что будет с моей любимой? Что предпримут ее родители? Что я могу сделать для нее?
   Повинуясь внезапному порыву, я, не сказав ничего Сташеку, отправился в обратный путь и днем пришел в Барч. Посчитав, что Маришка должна быть на работе, я пошел прямо туда, но после долгих и невразумительных объяснений понял, что сегодня она не была на работе. Пришлось идти к ней домой. Но меня, вероятно, увидели из окна, и я услышал звук поворачиваемого в дверях ключа. Никто не ответил на мой настойчивый стук. Пришлось возвращаться назад.
   – Где ты был, Стефан? – набросился на меня Сташек. – Подобралась группа, которая сегодня ночью собирается перейти Драву. Присоединимся?
   – Сейчас я просто не в состоянии. А ты идешь?
   – Да. И тебе лучше бы пойти с нами.
   Я даже не счел нужным ответить. Сташек ушел. Оставшись один, я впал в какое-то полубессознательное состояние. Маришка... Маришка... Ее имя неотвязно крутилось в моей голове. Я повторял его, словно заезженная пластинка.
   – Мы уходим.
   Голос Сташека вывел меня из задумчивости; я даже не заметил, когда он вернулся.
   – Я иду с тобой, – ответил я.
   Группа беглецов состояла из десяти человек. У кого-то за спиной были рюкзаки, кое у кого небольшие мешки, а у нас все было рассовано по карманам. Я не принимал участия в обсуждении плана действий и просто пошел вслед за остальными в ночь.
   Ночной морозный воздух бодрил, и я почувствовал, как заражаюсь общим настроением. Мы уже вышли из города и шли гуськом по полю, протаптывая тропинку в глубоком снегу. В небе ярко светила луна, и вдали отчетливо был виден берег реки. По требованию руководителя группы мы остановились, обвалялись в снегу и продолжили путь к реке. Дважды нам пришлось лежать в снегу, пережидая, пока пройдут венгерские пограничные патрули. Наконец мы спустились к реке и поползли по льду к противоположному берегу.
   Мы напоминали призраков. В свете луны на некотором расстоянии друг от друга ползли десять человек. Несколько десятков сантиметров – остановка, еще несколько десятков сантиметров – опять остановка. Когда луна скрылась за тучами, мы поползли быстрее.
   Впереди стал вырисовываться югославский берег. Наступил самый ответственный момент. Берег усиленно охранялся, и нам надо было незаметно проскользнуть мимо югославских пограничников. Только бы повезло!
   Мы со Сташеком в одно время доползли до берега и в течение нескольких минут, прислушиваясь, ждали, когда луна скроется за тучи. Я услышал, как кто-то полез на берег и с проклятиями скатился обратно на лед. Однако нам со Сташеком удалось взобраться на насыпь и скатиться уже на югославскую территорию. Немного отдышавшись, я пополз по глубокому снегу; рядом полз Сташек. Мы преодолели примерно сотню метров, когда тишину разорвал резкий крик. Справа от нас метнулся луч света. Спустя пару секунд мы услышали польскую речь и увидели, как из снега поднимается один из нашей группы и подходит к югославским пограничникам. Мы что было сил поползли вперед, подальше от этого места. Остановились. С четверть часа мы отдыхали, лежа на спине в снегу, а потом продолжили путь, придерживаясь направления на запад.
   Из десяти нас осталось только трое: я, Сташек и мужчина примерно моего возраста, назвавшийся Михалом. Хотя я и не принимал участия в разработке маршрута, но предположил, что нам следует найти дорогу, ведущую в Вировитицу. Затем двинуться в направлении Бьеловара и подобраться как можно ближе к Загребу. Задача: до того как нас поймает югославская полиция, оказаться как можно дальше от границы.
   В темноте, проваливаясь в глубокий снег, спотыкаясь и падая, мы быстро почувствовали сильную усталость. На пути нам попалось несколько проселочных дорог, ведущих к деревням. Почуяв незнакомцев, лаяли собаки. Мы устояли перед соблазном постучаться в первый попавшийся дом, попросить еды и немного передохнуть. Кто мог гарантировать, что нас тут же не сдадут властям и не отправят обратно в Венгрию, где нас ждет тюремное заключение? Поэтому мы не останавливаясь уходили все дальше и дальше.
   Утро застало нас в пути. Словно в замедленной съемке, мы, еле передвигая ноги, шли по полю. Впереди появились дома. Злобно залаяла собака. Мы постучали в дверь крайнего дома и вошли.
   – Мы поляки и очень хотим есть, – обратился Сташек к сидящему на табуретке мужчине.
   Посмотрев на нас, он что-то неразборчиво пробормотал, а потом сказал женщине, стоявшей у плиты:
   – Дай им немного молока и хлеб.
   Пока женщина наливала молоко и резала хлеб, мужчина продолжал пристально разглядывать нас.
   – Из Венгрии?
   Он говорил на словенском, и мы поняли его.
   – Да.
   – Идете воевать?
   – Да.
   – Ну и зачем вам это надо? – Мы не успели пуститься в объяснения, как он продолжил: – Я тоже был солдатом, в Первую мировую. А что в результате? Вот, смотрите. – Он повернулся, и мы увидели шрам, пересекавший его лицо от лба до подбородка, и пустую левую глазницу. – Война не приносит ничего хорошего. – И, в сердцах сплюнув на пол, мужчина тяжело поднялся и вышел.
   Я обежал глазами комнату. В одном углу стояла кровать, в которой кто-то возился под одеялом. Присмотревшись, я увидел голову древней старухи, морщинистой, с крючковатым носом и беззубым ртом. Из-за ее спины выглядывали двое маленьких детей, наблюдавших за нами с широко раскрытыми глазами. В другом углу комнаты был привязан к вбитому в стену крюку теленок. Под ногами теленка в соломе возились цыплята. В этом доме жили очень бедные люди.
   Хозяйка дала каждому из нас по кружке теплого молока и по куску хлеба. Я был страшно голоден, но так устал, что во время еды на какие-то мгновения проваливался в сон. Сташек и Михал уже спали, привалившись друг к другу, а мне было не к чему прислониться. Тут я увидел, что старуха жестами приглашает меня прилечь на кровать. Меня не пришлось долго упрашивать. Я лег у нее в ногах поперек кровати и мгновенно заснул.
   Проснувшись, я в первый момент ничего не понял. Старая ведьма усмехалась беззубым ртом; с другого конца кровати на меня смотрели две детские мордашки; ревел теленок, а надо мной склонился солдат и тянул меня за руку. За спиной у него была винтовка с примкнутым штыком. Я потер глаза, решив, что все это мне снится, спустил ноги с кровати и собрался встать. Тут я увидел, что на скамейке, потирая глаза и зевая, сидят Сташек и Михал. Видимо, они тоже решили, что солдат им приснился. Тут я понял, что произошло. Нас нашли югославы. Куда они отвезут нас – в Загреб или отправят обратно, в Венгрию?
   Солдат, ничего не объясняя, вывел нас из дома, усадил в запряженные лошадью сани и отвез в небольшой городок, расположенный в нескольких милях от того места, где мы так сладко спали. В полицейском отделении уже находились двое из нашей группы и еще несколько поляков, которые, как и мы, ночью перешли Драву. Нам всем дали поесть, а потом отвели на железнодорожную станцию и посадили в вагон. Вместе с нами в вагон сел охранник.
   – Куда нас везут? – спросили мы нашего конвоира.
   – В Загреб.
   – Ура! Вы слышали, мы едем в Загреб! – закричал кто-то.
   – Вы не поняли, куда вас везут, – увидев нашу реакцию, сказал конвоир.
   – Что значит «куда»?
   – В Загребе вас посадят в тюрьму за незаконное пересечение границы.
   – Надолго?
   – Иногда сажают на неделю, иногда не несколько дней. Зависит от многого.
   – От чего, например?
   – Как тюремное начальство относится к полякам. Если хорошо, вы проведете в тюрьме не больше дня, причем с хорошей кормежкой. Ну а если нет, то...
   – Откуда вам это известно?
   В ответ охранник рассмеялся:
   – Я почти ежедневно на протяжении всей зимы десятками вожу поляков в Загреб. Так что можете не сомневаться в моих словах. Почему вас так тянет уехать из дома? Почему тысячами блуждаете по всему миру? Вам что, не хватило войны у себя в стране?
   Ни у кого не возникло желания принять участие в споре. Некоторые уже спали. Кто-то был занят собственными мыслями. Охранник уселся поудобнее, расстегнул мундир и вытянул в проход ноги.
   Мы прибыли в Загреб поздно вечером, и охранник повел нас через весь город. Случайные пешеходы с любопытством оглядывали нашу процессию. Было холодно. Дул сильный ветер. Мы прошли мимо ночного клуба, откуда доносилась веселая музыка и взрывы смеха. Женщины в вечерних туалетах в сопровождении мужчин в смокингах окинули нас небрежным взглядом и вошли в клуб.
   «Какая бездонная пропасть разделяет наши миры», – подумал я.
   Мы подошли к тюрьме. Ворота открылись и впустили очередную группу голодных и замерзших поляков. В течение двух часов мы излагали на бумаге подробности пересечения югославской границы. Затем нашу группу из одиннадцати человек поместили в камеру, располагавшуюся на первом этаже.
   В камере уже было несколько человек. Четверо спали на койках, стоящих вдоль стены, остальные на голом полу. Прямо скажем, эту невеселую картину освещала единственная лампочка, висящая под потолком. Мы вошли в камеру, и дверь за нами закрылась на несколько оборотов ключа. Мы опять оказались в тюрьме.
   Спотыкаясь о лежащие на полу тела, мы попытались найти свободные места. Нам удалось это сделать. Кое-как устроившись, мы решили разузнать у обитателей камеры, куда все-таки попали.
   В камере были только поляки, арестованные, как и мы, за незаконное пересечение границы. Некоторые провели здесь уже неделю, а кое-кто всего лишь день.
   – Почему они не позволяют нам идти дальше? – спросил Михал.
   – По той же причине, что и венгры, – послышался голос с пола. – Соблюдают законы. Боятся спровоцировать немцев. Ну и собственная бюрократия.
   – Как здесь кормят? – испытывая чувство сосущего голода, спросил я.
   – Черный кофе и хлеб. Ежедневно. И ничего другого.
   – Они обращаются с нами, как с преступниками, – добавил сидящий рядом со мной человек. – Охранники нормальные люди, но они до смерти боятся своего начальника. Он настоящий ублюдок. Каждое утро приходит с проверкой и требует, чтобы мы стояли по стойке «смирно». Вероятно, чертов немец, но в славянском обличье, и времени у него навалом. Тюрьма забита поляками.
   – А как отсюда выбраться? – спросил Сташек.
   – Если вы можете предложить ему взятку, вас выпустят уже завтра. Если нет, то будете на общих основаниях дожидаться, пока не подойдет ваша очередь в консульстве. Но это долгая история.
   У нас было еще много вопросов, но раздались недовольные голоса:
   – Завтра поговорите. У вас впереди куча времени. Все хотят спать.
   В камере стоял стойкий запах испражнений; в углу на небольшом постаменте находилось черное ведро, используемое для естественных нужд. Михал пошел в угол, чтобы использовать ведро по назначению.
   – Ты что, не видишь? – раздался возмущенный голос. – Оно полное до краев!
   – Но я больше не могу терпеть. Меня сейчас разорвет.
   – Завяжись в узел и дождись утра, – раздался совет с пола. – Перед утренним построением ведро выливают.
   Михалу вместе с такими же, как он, бедолагами пришлось терпеть до утра; они не рискнули ослушаться совета «старожила».
   Сидя на каменном полу, прислонившись друг к другу, спали урывками. Тело затекало, и примерно каждые полчаса кто-нибудь не выдерживал и менял положение и, естественно, будил остальных. Холодный пол. Переполненный мочевой пузырь. Храп сокамерников. И ко всем удовольствиям, вши. К концу ночи мы все уже чесались. Наконец мучительная ночь подошла к концу и наступило утро.
   Оно началось с криков охраны, лязганья ключей и выноса полных ведер нечистот. А вот и наша очередь. Мы вчетвером вынесли ведро и воспользовались туалетом в конце коридора.
   – Поживее, поторапливайтесь! – подгоняли охранники. – На каждого минута.
   – Очень напоминает гестаповские застенки, – прокомментировал стоящий рядом со мной мужчина, – или советскую тюрьму. Потом они потребуют, чтобы мы подписали признание.
   Мы полагали, что теперь нам принесут завтрак, однако нас ждало разочарование. Далее шли построение и перекличка. Мы выстроились вдоль коридора. С двух сторон встала охрана. Появился начальник тюрьмы, в форме с эполетами, с саблей на боку, и медленно пошел вдоль строя. У него был вид генерала, проводящего смотр армии.
   – Есть какие-нибудь жалобы? – спросил он, остановившись в центре строя.
   – Мы голодаем! – закричал один.
   – Нас двадцать в одной камере!
   – С нами обращаются, как с преступниками!
   Начальник тюрьмы молча расхаживал вдоль строя. Когда поток жалоб иссяк, он опять вышел на середину и, подбоченясь, произнес ответную речь:
   – Да, вы голодаете. Да, ваши камеры переполнены. Но вы сами виноваты во всем. Никто вас сюда не звал. С вами обращаются, как с преступниками? А вы и есть преступники. Вы нарушили закон и должны быть наказаны. Есть еще вопросы?
   – Да, – раздался голос. – Ты сукин сын!
   Эта фраза одинаково звучит на любом славянском языке. Начальник тюрьмы, оставаясь внешне невозмутимым, тем не менее заметил крикуна. Он медленно прошел вдоль строя и остановился перед человеком, посмевшим оскорбить его в присутствии подчиненных. Начальник был явно взбешен, но умел держать себя в руках. Ничего не сказав, он медленно развернулся и, приказав охране развести нас по камерам, вышел из коридора.
   В этот день мы получили кофе с хлебом только под вечер, и в течение дня тюрьма оглашалась воплями протеста.
   Два последующих дня и две ночи в камеры заталкивали постоянно прибывающих поляков. Нам уже нечем было дышать, а людей все прибавлялось. Кормили нас по-прежнему раз в сутки, вечером. Атмосфера накалилась. Но на третье утро нашу камеру открыл улыбающийся охранник.
   – Наш начальник... его перевели.
   Мы сразу же почувствовали изменения. В течение четырех часов мы дважды получили кофе с хлебом. Камеры теперь не закрывались.
   Во второй половине дня первые группы поляков вывезли из тюрьмы на грузовиках. Мы не знали, куда их увозят, но в любом случае это было лучше, чем находиться в тюрьме.
   За группой, в которую попали мы со Сташеком и Михалом, пришли около полуночи. Грузовик отвез нас на железнодорожную станцию, где нас посадили в поезд. Свыше сотни человек отправились в путь в сопровождении трех полицейских. Нам разрешалось выходить на станциях, и те, у кого были деньги, могли купить газеты и продукты.
   – Куда мы едем? – спросил я одного из полицейских.
   – В лагерь в Сплит.
   – Ур-р-а-а! – завопил я. – В Сплит!
   – Чему ты так радуешься, Стефан? – поинтересовался Сташек.
   – Я отлично знаю Сплит. Это порт на Адриатическом море, в Далмации[20]. Я несколько раз бывал там до войны.
   – Имеешь там счет в банке, да, Стефан? Знаешь каких-нибудь девочек из ночных клубов? Или нам придется защищать тебя от назойливых кредиторов? – фантазировал Михал.
   – Вероятнее всего, нас поместят в очередную вонючую тюрьму и не будет никаких девочек и клубов, – мрачно заметил Сташек.
   Его предсказания не оправдались. В Сплите нас разместили в новом современном здании, принадлежащем «Jadranska Straza» («Ядранска стража»), частям береговой обороны Югославии. На первом этаже располагался огромный гимнастический зал, где на полу нас уже ждало большое количество соломенных тюфяков. Каждому было выдано одеяло, и мы могли свободно пользоваться туалетом. Днем мы могли гулять по Сплиту. Три раза в день нас кормили в католическом монастыре, и в ужин даже давали дополнительную порцию хлеба.
   В тот день, когда мы приехали в Сплит, туда же прибыл чиновник польского консульства из Загреба. Он объяснил нам, что в результате переговоров с югославскими властями нам разрешено официально отплыть на Мальту, а неофициально во Францию на греческом судне, зафрахтованном специально для этой цели. Однако Германия оказывает давление на правительство Югославии, требуя интернирования поляков. Это может стать причиной задержки.
   Двенадцать дней мы бесцельно болтались в порту, наблюдая за отплывающими судами. Мы даже хотели украсть рыбацкую лодку и ночью уйти под парусом на Мальту. С помощью одного моего знакомого, которого я знал еще по предвоенным посещениям Сплита, мне удалось достать морские карты. От него же я получил необходимые сведения о судоходном канале. Утром того дня, который мы наметили для осуществления нашей операции, я был разбужен громким криком: «В гавани пришвартовалось большое судно. Вероятно, пришло в Сплит ночью».
   Мы бросились в порт, где действительно увидели судно под греческим флагом с портом приписки город Пирей[21].
   Около трехсот поляков той же ночью, 3 февраля 1940 года, погрузились на борт греческого судна, которое 7 февраля прибыло в Марсель.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 [17] 18 19 20 21 22

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация