А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Убить, чтобы жить. Польский офицер между советским молотом и нацистской наковальней" (страница 15)

   – Мы уже поужинали, – объяснила нам хозяйка, – а вы наверняка проголодались.
   Неприятность произошла во время ужина. Маришка с родителями смотрели, как мы едим, обмениваясь короткими фразами.
   Вдруг Маришка вскрикнула и показала на мой рукав, проговорив что-то по-венгерски. Проследив за ее взглядом, я увидел, как по рукаву спускается компания вшей. С ужасом и отвращением хозяева следили за наглыми насекомыми, решившими выйти на всеобщее обозрение. Мы со Сташеком перестали есть. После короткой паузы хозяева обменялись несколькими репликами, и снова повисло молчание.
   – На нас полно вшей, – признался я. – Мы подхватили их в тюрьме в Будапеште.
   Переговорив с домашними, глава семейства сказал:
   – Мы не можем оставить вас здесь.
   – Простите, мы должны были сразу вас предупредить, – виновато произнес Сташек.
   – Нам лучше вернуться на станцию, – сказал я.
   Не доев ужина, мы встали из-за стола, и старик начал надевать пальто. Маришка отошла в дальний угол. Они с матерью не отрываясь смотрели на мой рукав. Попрощавшись, мы вышли вслед за хозяином из дома. Мы почти дошли до станции, когда нас догнала Маришка. О чем-то поговорив с отцом, она сказала:
   – Пожалуйста, пойдемте обратно.
   Когда мы вернулись, хозяйка уже растопила печь. Несмотря на холод, мы догола разделись под навесом во дворе. Завернувшись в какие-то старые тряпки и дрожа от холода, мы ждали, пока согреется вода. В доме не было ванны. Для мытья использовалась большая жестяная лохань, стоявшая в кухне. Первым пошел мыться Сташек, а я остался дрожать под навесом. Когда подошла моя очередь, хозяин дал мне соду и мыло и оставил одного. На плите в большой кастрюле кипятилась наша одежда. Я с наслаждением погрузился в горячую воду. Помывшись, я насухо вытерся полотенцем, еле передвигая ноги, добрел до комнаты, в которой уже крепко спал Сташек, и рухнул на кровать.
   Я мгновенно заснул в чистой кровати (о такой роскоши я уже давно не мечтал!), да еще после горячей ванны. Ночью меня мучили кошмары; мне было жарко, и я сбросил одеяло. Через несколько часов я проснулся оттого, что продрог до костей. Меня бил страшный озноб. Сташек крепко спал. Я потянулся за одеялом, но почувствовал головокружение. Комната, казалось, сделала сальто, и я потерял сознание.
   Я пришел в себя только днем. Вокруг были люди, среди которых я увидел взволнованного Сташека. Кто-то обкладывал меня горячими кирпичами, кто-то считал пульс и слушал дыхание. Перед моими глазами пошли круги, и комната опять завертелась. Со мной пытались заговорить, но я не в состоянии был ответить.
   Когда я опять пришел в сознание, увидел Маришку, сидящую на стуле, и Сташека, облокотившегося на кровать. Они не сразу заметили, что я пришел в себя.
   – Как ты себя чувствуешь, Стефан? – спросил Сташек, увидев, что я смотрю на него.
   Я попытался ответить, но ничего не получилось: язык словно прирос к гортани. Сташек дал мне воды, и это помогло.
   – Что со мной, Сташек?
   – То ли грипп, то ли пневмония.
   – Мне казалось, что я умираю, – ответил я.
   – Ты не умрешь. Доктор сказал, что ты выздоровеешь. Они спасли тебе жизнь.
   – Кто они?
   – Эти люди.
   – А что случилось?
   – Они увидели, как ты в голом виде ходишь по дому. Поняли, что у тебя жар. Ты бредил. Они уложили тебя в кровать. Обложили горячими кирпичами.
   Маришка наблюдала за нами, но, конечно, ничего не понимала.
   – Ты поблагодаришь их за меня, Сташек? – спросил я и, почувствовав слабость, закрыл глаза и уснул.
   Я оставался в кровати несколько дней, и хозяева дома окружили меня вниманием и заботой. Сташек приносил новости о других поляках, живущих в городке, и сообщал об их планах относительно отъезда во Францию. Вечерами ко мне заходила Маришка, иногда одна, иногда со своим женихом Янушем. Маришка была прелестной девушкой, светловолосой, голубоглазой, со слегка вздернутым носиком и ярко-красными, не тронутыми помадой губами. Когда она улыбалась, у нее на щеках появлялись ямочки, которые добавляли ей очарования. У нее была изящная фигурка, и движения отличались необыкновенной грацией. Я с удовольствием наблюдал, как она движется по комнате, легко, словно танцуя. Маришка имела обыкновение неожиданно оглянуться, чтобы поймать мой восхищенный взгляд. От ее близости у меня шла кругом голова. Я с трудом сдерживался, когда она поправляла одеяло или взбивала подушку, чтобы мне было удобнее лежать. Но однажды я не выдержал. Когда она склонилась надо мной, я обхватил ее за талию и поцеловал. Одной рукой схватив меня за волосы, она подняла другую, явно собираясь отвесить мне пощечину, но в последний момент передумала. Взяв со стоявшего у кровати столика стакан с водой, она плеснула мне в лицо и вышла из комнаты с видом оскорбленной в лучших чувствах принцессы. В последующие три дня она приходила ко мне только в сопровождении Януша.
   Мне не нравился Януш. Я ненавидел его за то, что на правах жениха он обнимал Маришку за плечи. Меня раздражал даже тон, каким он говорил с Маришкой, хотя я и не понимал ни слова. Его, похоже, тоже раздражало, когда мы с Маришкой говорили по-немецки. Его явно не устраивало наше со Сташеком присутствие, и он даже не пытался это скрывать.
   Благодаря хорошему уходу я быстро поправлялся и меньше чем через неделю уже встал на ноги. Как гражданские беженцы, мы имели право свободно перемещаться по центру города, но не дальше. Рядом была граница с Югославией, которая проходила по широкой и глубокой реке Драве.
   Мы со Сташеком получали от венгерских властей деньги на карманные расходы. Их хватало только на мыло и зубную пасту. В городе не было никакой промышленности, а значит, и возможности для нас заработать хоть какие-нибудь деньги. Стояла зима, и фермеры тоже не нуждались в наших услугах. Так что нет ничего странного в том, что поляки в Барче – там проживало около сотни поляков, расквартированных в частных домах, – большую часть времени занимались планированием побега в Югославию, а оттуда в Италию и Францию.
   В соседнем с нами доме жили три студента из Варшавы, которые, как и мы со Сташеком, горели желанием попасть во Францию. Объединив усилия, мы составили план побега в Югославию. Требовалась лодка, чтобы пересечь Драву. Но в Барче уже пропало несколько лодок, украденных поляками, переправлявшимися в Югославию, и хозяева теперь запирали лодки на замок. Как-то один нетерпеливый поляк, расстроенный отсутствием лодок, украл большое корыто и попытался на нем под покровом ночи пересечь Драву. Корыто перевернулось, и беглец утонул. Когда тело вытащили из реки, были устроены похороны, на которых присутствовали все поляки, жившие в Барче.
   Мост через Драву соединял Венгрию и Югославию, но он, конечно, круглосуточно охранялся с обеих сторон. Ходили слухи, что несколько поляков ухитрились переплыть Драву под мостом, но стоило им выйти на югославской стороне, как их тут же отправили обратно в Венгрию, где жандармерия применила к ним обычное в таких случаях наказание: их на две недели посадили в тюрьму. Позже еще двое поляков попробовали переплыть Драву, но один из них утонул, и мы опять ходили на похороны. Правда, другому повезло больше, и он ухитрился перебраться на ту сторону.
   В благодарность за оказанное гостеприимство мы со Сташеком напилили и накололи столько дров, что под крышу заполнили все хозяйские сараи и навесы. Мы убирали снег, посыпали опилками дорожки, отремонтировали забор, радиоприемник, велосипед хозяина и швейную машинку хозяйки. Мы даже прочистили дымоход, а сажу я использовал для снеговика, которого мы вылепили в саду.
   Днем мы помогали по хозяйству, а вечерами я с нетерпением ждал прихода Маришки; она работала регистратором у врача. После ужина я сидел в гостиной и наслаждался обществом очаровательной хозяйской дочки. Мы редко оставались вдвоем. Как правило, в гостиной всегда сидел кто-нибудь из ее родителей или Януш. Но в редкие моменты, когда удавалось остаться с Маришкой наедине, я на своем ломаном немецком и с помощью отдельных венгерских слов пытался выразить свое восхищение и рассказать о чувствах, которые испытывал к ней.
   Обычно она смеялась в ответ, покачивая очаровательной головкой. Но однажды она вдруг отреагировала на мои слова.
   – Интересно, скольким девушкам ты уже говорил эти слова, Иштван? – спросила она, переиначив мое имя на венгерский лад.
   – Я никогда не испытывал ничего подобного и никогда не встречал более очаровательной девушки, чем ты. Правда, Маришка.
   – А если ты встретишь еще более симпатичную девушку в Югославии, или во Франции, или где-нибудь еще, куда решишь отправиться, ты будешь говорить ей те же слова, а меня забудешь. Ведь так, Иштван?
   – Я уверен, что другой такой девушки просто не может быть, – сказал я, в тот момент искренне веря в сказанные слова.
   Маришка помолчала, а затем, отложив вязанье, спросила:
   – Я знаю, что вы хотите убежать в Югославию, а оттуда еще дальше, и вам нужна лодка. Но к чему такая спешка? Почему вы хотите уехать? Вам что, плохо здесь?
   Мне было сложно объяснить ей на ломаном немецком языке, почему мы сбежали за границу из своей страны, разоренной немцами и русскими. Она не видела умирающих людей, не попадала под бомбежки. На ее глазах не расстреливали безоружных людей, она не видела осиротевших детей. Она не могла понять моих чувств, моей страсти отомстить во что бы то ни стало. Ей было только двадцать лет; она жила мирной жизнью и даже не представляла, что такое война.
   – Но почему ты так спешишь оставить Венгрию и нас? – повторила Маришка. – Война через год, а может еще раньше, закончится, и ты сможешь вернуться в Польшу.
   – Я не могу отсиживаться здесь, когда другие рискуют головой.
   – А ты подумал, что будет со мной, бедняжкой? – насмешливо спросила она. – Бросишь меня? А я решила, что ты действительно любишь меня, Иштван.
   Я засмеялся от удовольствия. Наконец-то разговор свернул в нужное мне русло.
   – Возможно, что-то заставит меня остаться.
   – Что же?
   – Для начала – поцелуй.
   – А дальше?
   – Еще один поцелуй.
   – И к чему это приведет?
   – Надеюсь, к кровати.
   Я понял, что переступил черту, но было уже слишком поздно. Маришка резко бросила вязанье на стол и молча вышла из комнаты. Я пошел в свою комнату. Сташек спал и разговаривал во сне.
   На следующее утро Сташек проснулся в отличном расположении духа. Он разбудил меня и сообщил, что они нашли лодку.
   – Метров четыреста от реки, – сказал он.
   – Как вы ее нашли?
   – Очень просто. Януш помог, представляешь?
   – Правда, Януш? – недоверчиво переспросил я.
   – Ну да. Вчера вечером он провел нас к лесопилке, а оттуда через луг вниз к реке. Очень мило с его стороны, ты не находишь?
   – И что это за лодка?
   – Что-то вроде плоскодонки. Она привязана цепью к дереву, но мы можем разорвать цепь. Давай завтра уплывем.
   – Не торопись, Сташек. Сначала я хочу посмотреть лодку.
   – Сегодня посмотришь, а завтра утром опробуем ее на реке, ладно? Януш говорит, что не стоит медлить, а то кто-нибудь другой ее украдет.
   Вечером я выдумал какую-то причину, чтобы не ходить смотреть лодку. Я хотел поговорить с Маришкой, но она все время была с Янушем. Мне ничего не оставалось, как покинуть их. Я прогуливался по пустой заснеженной улице; свет из окон отражался на снегу, хрустевшем под моими ногами. Теперь я, пожалуй, был готов осмотреть лодку, но не знал, где она находится.
   Вернувшись к дому, я увидел, что в гостиной нет света. Януш ушел. В дверях стояла Маришка. Она отодвинулась в сторону, чтобы дать мне пройти, но я зацепился застежкой куртки за ее платье. В темноте мы попробовали расцепиться. Наши руки встретились. Ее волосы коснулись моего лица. Тогда я обнял ее, и мы поцеловались. Обвив меня за шею руками, Маришка страстно отвечала на мои поцелуи. Вдруг она оттолкнула меня и бросилась в свою комнату. Я прислушался. Тихо. Все в доме спали. А вдруг они не спят? Я пойду к ней в комнату и буду пойман на месте преступления. Остатки здравого смысла заставили меня не терять голову. Я пошел к себе, в темноте разделся и заполз под одеяло. Но сон не шел.
   Ночью выпало много снега, и после завтрака мы со Сташеком занялись расчисткой территории. Он все время что-то говорил, но я был так погружен в собственные мысли, что ничего не слышал. Он заметил, что я не обращаю на него внимания, и, когда я в очередной раз не ответил на его вопрос, сказал:
   – Она очень симпатичная. Я же не слепой, и вижу это. Но, Стефан, сейчас не время для любовных приключений. Через несколько дней мы должны уплыть.
   – Конечно, я помню. Через несколько дней, – повторил я.
   – Что-то не слышу особого энтузиазма в твоем голосе.
   – А я и не испытываю никакого энтузиазма.
   Сташек что-то проворчал себе под нос, а потом сердито сказал:
   – Послушай, Стефан! Мы проделали вместе длинный путь, и мне бы хотелось, чтобы мы вместе добрались до Франции. Если в течение ближайших дней ты не собираешься трогаться с места, я уйду без тебя. Понял?
   Мы вернулись в дом и помогли переставить мебель. Приближалось Рождество, и хозяева собирались принимать гостей. Мы еще таскали мебель, когда пришли наши знакомые студенты, которые рассказали, что нашли шестого члена команды и теперь можно плыть в Югославию.
   – Стефан, ты единственный из нас, умеющий обращаться с лодкой. Ты должен осмотреть ее, – настаивал Сташек.
   Я не хотел убегать, но согласился посмотреть лодку. Убедив хозяина, что надо запастись опилками для посыпания дорожек, мы взяли мешки и пошли на лесопилку. Рядом с навесом находилась плоскодонка, сделанная из нестроганых досок. Издалека она выглядела прилично, но, опасаясь привлечь внимание, я не смог осмотреть ее вблизи.
   – Ну, что скажешь? – спросил Сташек.
   – Вроде все в порядке, – ответил я, – но если в нее сядет шесть человек, то она слишком осядет.
   – Ну и что?
   – Как что? Ее захлестнет первая же волна.
   – Ну и что будем делать?
   – Ничего. Ты готов плыть, если она перевернется?
   – Не строй из себя капитана, Стефан. Объясни мне, что требуется от лодки?
   – Перевезти нас на ту сторону, как я думаю.
   – Эта лодка годится для этого?
   – Думаю, что да.
   – Отлично! Значит, на ней и поплывем!
   Мы осмотрелись и поняли, что на лесопилке не было места, где можно было бы переночевать, а значит, ночью здесь никого не будет. До реки действительно не более четырехсот метров. Ну что ж, все было ясно, и, наполнив мешки опилками, мы следом за хозяином отправились домой. Обратный путь прошел в молчании, и только на подходе к дому старик заметил:
   – Будьте осторожны, лодка может дать течь, – и, вздохнув, спросил: – Вы что, собираетесь отплыть до Рождества?
   – Нет, мы планируем отправиться во вторую рождественскую ночь, – ответил Сташек. – Югославские пограничники будут отмечать Рождество, и мы незаметно проскользнем на их берег.
   Я был сильно удивлен, но не подал виду.
   – Толковая мысль, – отозвался старик и больше до самого дома не произнес ни слова.
   В этот вечер Маришка с нами не ужинала. Обеспокоенный ее отсутствием, я поинтересовался, не случилось ли чего.
   – Сегодня она ужинает с женихом, – объяснила мать. – Утром он уезжает к родителям в Печ встречать Рождество.
   Я попытался скрыть, что меня порадовало это известие. После ужина я написал письма родным в Польшу, сообщив, что благополучно прибыл в Венгрию. (После войны я узнал, что они не получили моих писем.) Я видел, как ушел Сташек, а потом заснул сидя за столом, – вероятно, сказалась прошлая бессонная ночь. Хозяин разбудил меня перед тем как лечь спать, и я пошел в нашу комнату. Сташек уже крепко спал. Хозяева, погасив свет, ушли в свою спальню, находившуюся рядом со спальней дочери. Спустя какое-то время я услышал шаги Маришки на улице и бросился вниз, чтобы встретить девушку в дверях дома. Она, казалось, не удивилась, увидев меня. У нее был снег на волосах, холодные с мороза щеки, но теплые губы. Когда я начал целовать ее, то подумал, что несколько минут назад она, наверно, целовалась с Янушем, но тут же отбросил эту мысль. Сейчас я обнимал и целовал ее.
   Я принялся нашептывать ей нежные слова, но она приложила палец к моим губам, заставляя замолчать. Взяв меня за руку, она пошла в гостиную. Мы сели на диван и начали целоваться, поначалу нежно, а потом все с большей страстью. Из опасения, что могут проснуться родители и неожиданно войти в гостиную, мы обнимались и целовались, не произнося ни слова.
   Две следующие ночи я приходил к Маришке, и несколько часов любви незаметно пробегали в исступленных ласках, а потом она выставляла меня из комнаты. Наступило Рождество. 25 декабря после праздничного ужина мы все отправились к замужней сестре Маришки, жившей по соседству, где уже вовсю шло веселье.
   Мы тоже приняли участие в танцах, пели, пили токайское. Маришка смеялась, танцевала, и мы, улучив минутку, когда никто, как мы думали, нас не видел, целовались. Когда я уже собирался уходить, выяснилось, что Маришка остается здесь. Сестра с мужем уезжали на три дня к его родителям, и Маришка оставалась в их доме, чтобы кормить кота и собаку.
   – Я вернусь через час, – прошептал я Маришке.
   – Нет, Иштван, не приходи, не надо...
   – Я вернусь...
   Мы пошли с ее родителями домой. Выпитое вино привело старика в хорошее расположение духа, дома он распелся, и я даже пытался вторить ему. Пожелав хозяевам доброй ночи, мы со Сташеком пошли в свою комнату. Он тут же разделся и лег в кровать. Я подождал, пока все заснут, на цыпочках спустился вниз, тихо открыл дверь и вышел в морозную ночь. Сташек видел, как я выходил из комнаты, но ничего не сказал.
   Было около трех часов утра. Откуда-то издалека доносилась песня. Залаяла собака. Я шел мимо неосвещенных дворов, приближаясь к заветному дому. Перепрыгнув через забор, я подошел к задней двери, но она оказалась запертой. Я обошел дом, но и здесь дверь была закрыта. Тогда я опять вернулся к задней двери и тихо постучал. Дверь открылась, но Маришка не впустила меня.
   – Ты не должен был приходить, Иштван. Тебя могут увидеть.
   – Никого нет. Все спят, а я замерз. Потрогай! – Я взял ее руки в свои. Они дрожали.
   Я шагнул в дом и закрыл за собой дверь.
   – Уходи, Иштван. Ты должен уйти.
   В темноте я обнял ее, теплую и дрожащую под легким халатиком. Она не оттолкнула меня, когда я стал ее целовать, и отвечала на поцелуи, бормоча непонятные венгерские и немецкие слова и повторяя между поцелуями мое имя. Я с жадностью целовал ее лицо, губы, волосы. Подхватив Маришку на руки, я пронес ее, натыкаясь в темноте на мебель, через гостиную в спальню и опустил на кровать. Она больше не сопротивлялась, и мир для нас перестал существовать. Ночь была нашей.
   Через несколько часов я понял, что пора спуститься на грешную землю. Маришка, перебирая мои волосы, что-то нежно шептала по-венгерски. В тусклом предутреннем свете, проникавшем через разрисованные морозом окна, я любовался ее нежным лицом в обрамлении белокурых волос, легкими волнами сбегавших на голые плечи.
   – Что ты сказала, Маришка?
   – Ich Hebe dich[19], Иштван.
   – Скажи это еще раз, но по-венгерски.
   – Szeretlek, Иштван.
   – Sze-re-tlek, Маришка, – повторил я медленно.
   – А теперь ты скажи по-польски, – попросила она.
   – Ja Cie kocham, Маришка.
   – Ja ishe ko-am, Сте-фан, – повторила она и рассмеялась, и мы вновь, позабыв все на свете, крепко сжали друг друга в объятиях.
   Занималась утренняя заря. Мне пора было возвращаться домой. Маришка молча наблюдала, как я одеваюсь.
   – Ты должен идти, Иштван? – не вставая с кровати, спросила она.
   – Да, мне пора. Нельзя, чтобы они увидели, как я возвращаюсь.
   – Я не это имела в виду. Ты ведь собираешься переплыть в Югославию, ведь так, Иштван?
   – Я вернусь, Маришка, я обязательно вернусь. Но я должен уехать. Все уже решено. Мы отплывем в полночь, когда все будут спать.
   – И когда же ты вернешься?
   – Максимум через год. Война дальше не продлится, и я через год, а то и раньше, вернусь.
   – Через год, – повторила она, – но ведь тебя могут убить. Ты можешь утонуть...
   – Нет, Маришка, – перебил я, – со мной ничего не случится. Я обязательно вернусь.
   Расставаясь, мы договорились встретиться вечером. Я незаметно прокрался в дом, благополучно добрался до комнаты и заснул, как только голова коснулась подушки.
   Днем мы со Сташеком встретились с живущими по соседству студентами из Варшавы и еще одним поляком, который стал шестым в нашей компании. Он когда-то служил в полиции в Варшаве. Этот физически крепкий, коренастый мужчина был значительно старше нас. Студенты достали карту Югославии, и мы внимательнейшим образом изучили будущий маршрут. Нам надо было углубиться по крайней мере на шестнадцать километров в страну, прежде чем попасть в руки полиции. Если беглецов отлавливали в шестнадцатикилометровой зоне от границы, их всегда отправляли обратно в страну, из которой они сбежали. В нашем случае это означало двухнедельное заточение в венгерской тюрьме.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 [15] 16 17 18 19 20 21 22

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация