А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Проходимец" (страница 1)

   Максим Горький
   Проходимец

   I. Встреча с ним

   …Натыкаясь во тьме на плетни, я храбро шагал по лужам грязи от окна к окну, негромко стучал в стёкла пальцем и провозглашал:
   – Пустите прохожего ночевать?!
   В ответ меня посылали к соседям, в «сборню», к чёрту; из одного окна обещали натравить на меня собак, из другого – молча, но красноречиво погрозили большим кулаком. А какая-то женщина кричала мне:
   – Иди-ка, иди прочь, пока цел! У меня муж дома…
   Я понял её так: очевидно, она принимала ночлежников только в отсутствие мужа…
   Пожалев, что он дома, я пошёл к следующему окну.
   – Добрые люди! Пустите прохожего ночевать?!
   Мне ласково ответили:
   – Иди с богом – дальше!
   А погода была скверная: сыпался мелкий, холодный дождь, грязная земля была плотно окутана тьмой. Иногда откуда-то налетал порыв ветра; он тихо выл в ветвях деревьев, шелестел мокрой соломой на крышах и рождал ещё много невесёлых звуков, нарушая скорбной музыкой тёмную тишину ночи. Слушая эту печальную прелюдию к суровой поэме, которую зовут – осень, люди под крышами, вероятно, были дурно настроены и поэтому не пускали меня ночевать.
   Я долго боролся с этим их решением, они стойко сопротивлялись мне и, наконец, уничтожили мою надежду на ночлег под кровлей. Тогда я вышел из деревни в поле, думая, что тут, быть может, найду стог сена или соломы, – хотя только случай мог указать мне их в этой густой, тяжёлой тьме.
   Но вот я вижу, что в трёх шагах от меня возвышается что-то большое и ещё более тёмное, чем тьма. Догадываюсь – это хлебный магазин. Хлебные магазины строятся не прямо на земле, а на сваях или на камнях; между полом магазина и землёй есть пространство, где порядочный человек может свободно поместиться, – стоит только лечь на живот и проползти туда.
   Очевидно, судьба хотела, чтобы я провёл эту ночь не под крышей, а под полом.
   Довольный этим, я полз по сухой земле, ощупывая более ровное место для ложа. И вдруг во тьме раздаётся спокойно предупреждающий голос:
   – Держите левее, почтенный…
   Это было поистине неожиданно.
   – Кто тут? – спросил я.
   – Человек… с палкой!..
   – Палка и у меня есть…
   – А спички есть?
   – И спички.
   – Вот хорошо!
   Я не видел в этом ничего хорошего, ибо, на мой взгляд, хорошо мне могло быть только тогда, когда бы я имел хлеб и табак, а не только спички.
   – А что, в деревне не пускают ночевать? – спросил невидимый голос.
   – Не пускают, – сказал я.
   – И меня тоже не пустили…
   Это было ясно, – если только он просился на ночлег. Но он мог и не проситься, а сюда залез, быть может, лишь для того, чтоб выждать удобный момент для совершения какой-нибудь рискованной операции, требующей покрова ночи. Конечно, всякий труд угоден богу, но всё-таки я решил крепко держать в руке мою палку.
   – Не пустили, черти! – повторил голос. – Дубьё! В хорошую погоду пускают, а вот в такую – хоть реви!
   – А вы куда идёте? – спросил я.
   – В… Николаев. А вы?
   Я сказал куда.
   – Попутчики, значит. А ну, зажгите-ка спичку, я закурю.
   Спички отсырели; я очень долго и нетерпеливо шаркал ими доски над моей головой. Вот, наконец, вспыхнул маленький огонёк, – из тьмы выглянуло бледное лицо в чёрной бороде.
   Большие, умные глаза с усмешкой посмотрели на меня, потом из-под усов блеснули белые зубы, и человек сказал мне:
   – Хотите курить?
   Спичка догорела. Зажгли другую, и при свете её ещё раз осмотрели друг друга, после чего мой соночлежник уверенно объявил:
   – Ну, нам, кажется, можно не стесняться, – берите папиросу!
   У него в зубах была другая – разгораясь, она освещала его лицо красноватым светом.
   Около глаз и на лбу у этого человека много глубоких, тонко прорезанных морщин. Он одет в остатки старого ватного пальто, подпоясан верёвкой, а на ногах у него лапти из цельного куска кожи – «поршни», как их зовут на Дону.
   – Странник? – спросил я.
   – Пешешествую. Вы?
   – Тоже.
   Он завозился, брякнуло что-то металлическое, – очевидно, чайник или котелок, необходимые принадлежности странника по святым местам; но в его тоне не было оттенка того лисьего благочестия, которое всегда выдаёт странника, в его тоне не звучала обязательная для странника вороватая елейность, и пока в речах его не было ни вздохов благоговейных, ни слов «от писания». Вообще он не походил на профессионалиста-шатуна по святым местам, эту худшую разновидность неисчислимой «бродячей Руси», – худшую по своим моральным качествам и вследствие массы лжи и суеверий, которыми люди этого типа заражают духовно голодную, алчущую деревню. К тому же и шёл он на Николаев, где нет мощей…
   – А откуда шагаете? – спросил я.
   – Из Астрахани…
   В Астрахани тоже нет мощей. Тогда я спросил его:
   – Значит, вы от «моря до моря» ходите, а не по святым местам?
   – И во святые захожу. Почему же не зайти во святое место? Там всегда хорошо кормят… особенно, если со мнихами в интимность вступить. Наш брат Исакий ими очень уважается, потому что разнообразие вносит в их жизнь. А вы как насчёт этого?
   – Пользуюсь.
   – Кормовые места. А откуда идёте? Ага! Путина протяжённая. Запаливайте спичку, – ещё покурим. Когда куришь, как будто теплее становится…
   Было действительно холодно: и от ветра, который нахально врывался к нам, и от мокрой одежды.
   – Может быть, вы есть хотите? Я имею хлеб, картофель и две жареных вороны… дать?
   – Ворону? – спросил я с любопытством.
   – А вы их не едите? Напрасно…
   Он сунул мне большую краюху хлеба.
   – Я не пробовал ворон…
   – Нате, попробуйте. Осенью они вкусные. И потом – гораздо приятнее есть ворону, выуженную своей рукой, чем хлеб или сало, поданные тебе рукой ближнего из окна дома его… который всегда, после того, как примешь милостыню, – хочется поджечь!..
   Это он резонно говорил, резонно и интересно. Употребление ворон в пищу было ново для меня, но не вызвало во мне удивления: я знал, что в Одессе зимой «раклы» едят крыс, в Ростове – улиток. Что тут невероятного? Даже парижане, находясь в осадном положении, с удовольствием ели всякую дрянь, а есть люди, которые всю жизнь находятся в осадном положении.
   – А как же вы ловите ворон? – осведомился я.
   – Не ртом, конечно. Их можно убивать палкой или камнем, но вернее – удить! Нужно привязать на конец длинной бечёвки кусок сала, мяса или корку хлеба. Ворона схватит, проглотит и – тащи её! Потом, свернув ей голову, ощипать, выпотрошить и, воткнув на палку, жарить над костром.
   – Хорошо бы теперь посидеть у костра! – вздохнул я.
   Холод становился ощутительнее. Казалось, что и сам ветер иззяб: он с таким болезненно дрожащим визгом бился о стены магазина. Порою вместе с ним прилетал вой собаки, тоскливый звук сторожевого колокола сельской церкви. Капли дождя тяжело падали с крыши на мокрую землю.
   – Скучно лежать молча!.. – сказал мой соночлежник.
   – А говорить – холодно, – заметил я.
   – А вы суньте ваш язык за пазуху, согреется!
   – Спасибо за совет…
   – Вместе, что ли, пойдём? Нам по дороге…
   – Пойдёмте!
   – Так познакомимся… я, например, дворянин Павел Игнатьев Промтов…
   Отрекомендовался и я.
   – Ну-с, так вот! Теперь спрошу: вы как попали на стезю сию? По слабости к водке, что ли?
   – От скуки жизни…
   – И это возможно… А вы знаете одно сенатское издание, именуемое: «Справки о судимости»?
   – Знаю…
   – Ваше имя там напечатано?
   Я в то время ещё нигде не печатался, о чём и заявил ему.
   – И я тоже не пропечатан…
   – Но надеетесь?
   – Всё в руце божией!
   – А вы, кажется, весёлый человек?
   – О чём горевать?!
   – Не всякий скажет это, будучи в вашем положении, – усомнился я в искренности его слов.
   – Положение – сырое и холодное, но ведь оно изменится с рассветом. Взойдёт солнце – ведь оно взойдёт? Тогда мы вылезем отсюда и будем пить чай, поедим, согреемся… Разве плохо?
   – Хорошо! – согласился я.
   – Ну вот видите! Всё дурное имеет свои хорошие стороны…
   – Всё хорошее – свои дурные…
   – Аминь! – тоном диакона возгласил Промтов.
   Ей-богу, с ним весело! Я жалел, что не могу видеть его лица, которое, судя по богатству интонации голоса, должно было очень выразительно играть. Мы долго говорили с ним о пустяках, скрывая за ними обоюдное желание ближе узнать друг друга, и я внутренне восхищался той ловкостью, с которой он, умалчивая о себе, заставлял меня высказываться пред ним.
   Пока мы беседовали, дождь перестал, тьма незаметно начала таять; уже на востоке загоралась нежным блеском розоватая полоса рассвета. С рассветом вместе явилась, и свежесть утра – приятная и бодрящая, когда она застаёт человека одетым в сухое и тёплое платье.
   – Не найдём ли мы тут чего-нибудь для костра? – спросил Промтов.
   Ползая по земле, мы поискали, но ничего не нашли. Тогда решили отодрать какую-то доску, не особенно крепко прибитую к своему месту. Отодрав, превратили её в щепы. Затем Промтов предложил попробовать, нельзя ли провертеть дыру в полу магазина, дабы достать зёрен ржи, – ибо, если рожь сварить в воде, – получается хорошая пища. Я протестовал, заявив, что это неудобно: мы выпустим из магазина несколько пудов ржи для того, чтоб взять её два-три фунта.
   – А вам какое до этого дело? – спросил Промтов.
   – Нужно, я слышал, иметь уважение к чужой собственности…
   – Это, батенька, только тогда нужно, когда есть своя! И нужно только потому, что она для всякого другого – чужая…
   Я замолчал, думая про себя, что этот человек должен быть крайним либералом в вопросе о собственности и что приятность знакомства с ним, наверное, имеет свои неудобства.
   Явилось солнце, весёлое, яркое. Голубые куски неба смотрели из разорванных туч, медленно и устало плывших на север. Всюду сверкали капли дождя. Мы с Промтовым вылезли из-под магазина и пошли полем, по щетине скошенного хлеба, к зелёной извилистой ленте деревьев вдали от нас.
   – Там – река, – сказал мой знакомый.
   Я смотрел на него и думал, что ему, должно быть, лет за сорок и жизнь для него была не шуткой. Его глаза, тёмные и глубоко запавшие в орбиты, блестели спокойно и самоуверенно, а когда он немного прищуривал их, лицо его принимало выражение лукавое и сухое. В твёрдой и спорой походке, в ранце из кожи, ловко прикреплённом на спине, во всей его фигуре видна была привычка к бродячей жизни, волчья опытность и лисья сноровка.
   – Пойдём мы с вами так, – говорил он: – сейчас за рекой, верстах в шести, будет село Манжелея, а от него прямая дорога на Новую Прагу. Около этого местечка живут штундисты, баптисты и другие мечтающие мужички… Они прекрасно кормят, если им соврать что-нибудь утешительное. Но о писании с ними – ни слова! Они сами в писании, как дома…
   Мы выбрали себе место недалеко от группы осокорей, набрали камней на берегу речонки, мутной от дождя, и на камнях развели костёр. Верстах в двух от нас на возвышенности стояла деревня, солома её крыш блестела розовым золотом. Острые тополя окрашены в краски осени.
   Тополя окутывал серый дым труб, затемняя оранжевые и багряные цвета листвы и нежно-голубое небо между нею.
   – Я буду купаться, – объявил Промтов. – Это необходимо после такой скверной ночи.
   Советую и вам. А пока мы освежимся – чай вскипит. Знаете, нужно заботиться, чтобы естество наше всегда было чисто и свежо.
   Говоря, он раздевался. Тело у него было породистое, красиво сложенное, с крепкими, хорошо развитыми мускулами. И, когда я увидал его обнажённым, грязные лохмотья, сброшенные им с себя, показались мне более гнусными, чем казались до сей поры… Окунувшись в жгучую воду реки, дрожащие и синие от холода, мы выскочили на берег и торопливо одели наше платье, согретое у костра. Потом сели к огню пить чай.
   У Промтова была железная кружка; он налил в неё кипящего чаю и предложил его сначала мне. Но чёрт, который всегда готов посмеяться над человеком, дёрнул меня за одну из лживых струн сердца, и я великодушно заявил:
   – Спасибо! Пейте сначала вы, я подожду!
   Я сказал это в твёрдой уверенности, что Промтов непременно захочет соревноваться со мною в великодушии и вежливости, – тогда я уступил бы ему и первый выпил бы чай. Но он просто сказал:
   – Ну, хорошо…
   И поднёс кружку к своему рту.
   Я отвернулся в сторону и стал пристально смотреть в пустынную степь, желая убедить Промтова, будто я не вижу, как смеются надо мной его тёмные глаза. А он прихлёбывал чай, жевал хлеб, вкусно чмокая губами, и делал всё это мучительно медленно. У меня от холода даже внутренности дрожали, я готов был в горсть себе налить кипятку из чайника.
   – Что, – засмеялся Промтов, – невыгодно деликатничать-то?
   – Увы! – сказал я.
   – Ну и прекрасно! Учитесь… Зачем уступать другому то, что тебе выгодно или приятно?
   Ведь хотя и говорят, что все люди – братья, однако никто не пробовал доказать это метрическими справками…
   – Уж будто вы именно так думаете?
   – А чего ради я говорил бы не так, как думаю?
   – Знаете, ведь человек всегда немножко рисуется, кто бы он ни был…
   – Не пойму я, чем вызвал у вас такое недоверие ко мне!.. – пожал плечами этот волк. – Уж не тем ли, что дал вам хлеба и чаю? Так я сделал это не из братских чувств, а из любопытства. Вижу человека не на своём месте, и хочется знать, как и чем его вышибло из жизни…
   – И мне тоже этого хочется… Скажите мне: кто и что вы? – спросил я у него.
   Он пытливо посмотрел на меня и, помолчав, сказал:
   – Человек никогда точно не знает, кто он… Нужно спрашивать у него, за кого он себя принимает.
   – Хотя бы так!
   – Ну… думаю, что я человек, которому в жизни тесно. Жизнь узка, а я – широк…
   Может быть, это неверно. Но на свете есть особый сорт людей, родившихся, должно быть, от Вечного жида. Особенность их в том, что они никак не могут найти себе на земле места и прикрепиться к нему. Внутри их живёт тревожный зуд желания чего-то нового… Мелкие из них никогда не могут выбрать себе штанов по вкусу, и от этого всегда не удовлетворены, несчастны, крупных ничто не удовлетворяет – ни деньги, ни женщины, ни почёт… Таких людей не любят: они дерзновенны и неуживчивы. Ведь большинство ближних – пятачки, ходовая монета… и вся разница между ними только в годах чеканки. Этот – стёрт, тот – поновее, но цена им одна, материал их одинаков, и во всём они тошнотворно схожи друг с другом. А я не пятак, – хотя, может быть, я семишник… Вот и всё!
   Он говорил, скептически усмехаясь, и мне казалось, что он сам не верит себе. Но он возбуждал во мне жадное любопытство, я решил идти за ним, пока не узнаю, – кто он? Было ясно, что это так называемый «интеллигентный человек». Их много среди бродяг, все они – мёртвые люди, потерявшие всякое уважение к себе, лишённые способности к самооценке, и живут лишь тем, что с каждым днём своей жизни падают всё ниже в грязь и гадость; потом растворяются в ней и исчезают из жизни.
   Но у Промтова было что-то твёрдое, стойкое. Он не жаловался на жизнь, как это делают все.
   – Ну что же? Идём? – предложил он.
   – Идём!
   Согретые чаем и солнцем, мы пошли берегом реки вниз по её течению.
   – А вы как добываете пропитание? – спросил я Промтова. – Работаете?
   – Ра-аботаю? Нет, я до этого не охотник…
   – Но как же?
   – А – вот увидите!
   Он замолчал. Потом, пройдя несколько шагов, стал насвистывать сквозь зубы какую-то весёлую песню. Глаза его уверенно и зорко оглядывали степь, и шагал он твёрдо, как человек, идущий к цели.
   Я смотрел на него, и желание понять, с кем я имею дело, сильнее разгоралось во мне.
   …Когда мы вошли в улицу села, к нам под ноги бросилась маленькая собака и с громким лаем стала вертеться вокруг нас. При каждом взгляде на неё она, пугливо взвизгивая, отскакивала в сторону, как мяч, и снова бросалась на нас, ожесточённо лая. Выбегали её подруги, но они не отличались таким усердием: тявкнут раз-два и скроются. Их равнодушие, кажется, ещё более возбуждало рыжую собачонку.
   – Видите, какая подлая натура? – сказал Промтов, кивая головой на ревностную собаку.
   – И ведь лжёт она, понимает, что лаять не нужно, она не зла – она труслива, но – желает выслужиться перед хозяином. Черта чисто человеческая и, несомненно, воспитана в ней человеком. Портят люди зверей… Скоро наступит время, когда и звери будут такими же неискренними, как вот мы с вами…
   – Благодарю, – сказал я.
   – Не на чем. Однако мне нужно пострелять…
   На его выразительном лице явилась скорбная мина, глаза стали глупыми, весь он согнулся, сжался, и лохмотья на нём встали стоймя, как плавники ерша.
   – Надо обратиться к ближнему с просьбой о хлебе, – объяснил он мне своё превращение и стал зорко смотреть в окна хат. У одной хаты под окном стояла женщина, кормя грудью ребёнка. Промтов поклонился ей и просительно сказал:
   – Ненько моя! А дайте ж странним людям хлеба!
   – Не прогневайтеся! – ответила женщина, окинув нас подозрительным взглядом.
   – Чтоб у тебя в грудях спёрло, суча дочка, – сурово пожелал ей мой спутник.
   Женщина взвизгнула, как ужаленная, и бросилась к нам.
   – Ах вы…
   Промтов, не двигаясь с места, смотрел ей в лицо своими чёрными глазами, и выражение их было дико и зловеще… Баба побледнела, вздрогнула и, что-то пробормотав, быстро пошла в хату.
   – Идёмте, – предложил я Промтову.
   – А вот подождём, пока она вынесет хлеба…
   – Она вышлет на нас мужа с вилами.
   – Много вы понимаете, – скептически усмехнулся этот волк.
   Он был прав, – женщина явилась перед нами, держа в руках полкаравая хлеба и солидный шматок сала. Молча и низко поклонившись Промтову, она просительно сказала ему:
   – Пожалуйте, возьмите, человече божий, не гневайтесь…
   – Спаси тебя боже от злого ока, от ворожбы и трясци!.. – внушительно напутствовал её Промтов. И мы пошли…
   – Послушайте, – сказал я, когда мы были уже далеко от хаты, – что это у вас какой странный… чтобы не сказать более, способ прошения?
   – Самый верный… Если на бабу стрельнуть хорошенько глазами – она примет за колдуна, испугается и не только хлеба – всю мужнину «кишеню» целиком отдаст. Для чего мне просить и унижаться пред ней, когда я могу приказать? Я всегда думал, что лучше вырвать, чем выпросить…
   – А не случалось, что вам вместо хлеба…
   – По шее давали? Нет. Сунься-ка ко мне! У меня, батенька, есть с собой магическая бумажка – стоит мне её показать мужику, и он – раб мой… Хотите, покажу?
   Я держал в своих руках эту довольно грязную и измятую бумажку и видел: это было проходное свидетельство, выданное Павлу Игнатьеву Промтову, высланному административным порядком из Петербурга, для следования из Астрахани в Николаев. На бумажке была печать астраханского полицейского правления и соответствующие подписи, – всё как следует…
   – Не понимаю! – сказал я, возвращая этот документ в руки собственника. – Каким это случаем вы, высланный из Петербурга, следуете из Астрахани?
   Он рассмеялся, всей своей фигурой выражая сознание своего превосходства надо мной.
   – А очень просто! Подумайте – меня высылают из Петербурга и, высылая, мне предлагают выбрать – за известными исключениями – место жительства. Я называю. Курск, скажем к примеру. Являюсь в Курск, иду в полицию… Честь имею представиться! Курская полиция не может принять меня любезно: у неё своих хлопот – полон рот. Она предполагает, что пред ней ловкий мазурик, если от него не могли избавиться по силе и при помощи статей закона, а должны были, для его искоренения, прибегнуть к административным мерам. И она всегда рада сбыть меня куда-нибудь – хоть в омут головой! Видя её затруднения, я прихожу к ней на помощь. «Так как, говорю я, я сам избирал место жительства, то не пожелаете ли вы, чтоб я и ещё раз избрал его?» Они рады скачать меня с шеи. Я и говорю, что готов уйти из круга их попечения о неприкосновенности личностей и имущества, но мне, за мою любезность, следует дать на дорогу. Они дают рублей пять, десять, больше и меньше, смотря по настроению и характеру, – всегда дают с удовольствием. Лучше потерять пять целковых, чем приобрести в лице моём лишнее беспокойство, – не так ли?
   – Может быть, – сказал я.
   – Да уж – именно так! И они снабжают меня бумажкой, совершенно не похожей на паспорт.
   В различии же этой бумажки с паспортом и заключается её магическая сила. На ней написано:
   «Адми-ни-стра-тивно высланному из Пе-те-рбу-рга»! Я показываю её старосте, который, по обыкновению, глуп, как пень, он в ней ни дьявола не понимает. Он боится её: на ней печати.
   Я говорю ему: «На основании этой бумаги ты должен дать мне ночлег». Он даёт. «Должен накормить меня!» Он кормит. Иначе он не может, потому что в бумаге изображено – из Петербурга, административно! Чёрт знает, что оно такое – «административно»? Может быть, это значит: послан тайно для расследования насчёт кустарных промыслов, подделки фальшивой монеты, тайного винокурения, тайной продажи питий? Или насчёт того – как усердно посещают православную церковь?.. А может быть, что-нибудь касательно земли? Кто разберёт, что такое значит – административно? Может быть, я кто-нибудь переряженный?.. Мужик глуп, что он понимает?
Чтение онлайн



[1] 2 3 4

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация