А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Шабры" (страница 1)

   Максим Горький
   Шабры

   [1]
   …Тяжело дыша и фыркая, усталая лошадёнка Комова вывезла телегу на вершину холма и, понурив голову, стала, широко раздувая бока.
   – Ах ты, привередница, – добродушно проворчал хозяин и спрыгнул на землю, желая поправить сбрую.
   Он был настроен великолепно. Поездка в город удалась ему как нельзя более хорошо, он выгодно продал пару боровов и телёнка, условился с одним купцом насчёт одной работы на зиму и даже задаток получил с него, купил своему парнишке Федьке сапоги, девчонкам – по платку, жене – покрышку на шубу, потом разных городских гостинцев. И не раз он уже мечтал дорогой, как это он приедет домой, ребятишки обступят его и будут ныть:
   – Тя-атенька, покажи, чай, чего привёз?!
   Жена тоже будет довольна. Потом сядут пить чай. Придёт кто-нибудь из знакомых и станет спрашивать насчёт города, как там цена на хлеб стоит, много ли его, и нет ли какого разговору насчет земли.
   – Стой, дурёха! – прикрикнул Комов на лошадь. У неё была стёрта хомутом кожа на плече, и она шарахнулась в сторону, когда Комов стал поправлять хомут. С холма пред Комовым развёртывалась широкая картина, выписанная тусклыми, как бы выцветшими красками осени.
   Прозрачный воздух открывал далёкие горизонты, во все стороны тянулись пустынные, щетинистые поля. Кое-где на них возвышались копны хлеба, зелёные полосы озимей резко бросались в глаза, маленькие рощи были расцвечены в краски, ярко-рыжеватые одинокие деревья и кусты стояли среди полей, почти уже оголённые ветром осени. Дороги тёмными лентами вились по полям. И на всём лежал этот странный, как бы пропитанный туманом колорит старых, выцветших от солнца картин.
   Солнце лило с безоблачного неба на эту холмистую равнину холодный свет, и меланхолия увядания не оживлялась этими неласковыми лучами. Точно в солнце угасли страсти, и оно светит земле по обязанности. И в резких порывах ветра чуялось холодное веяние зимы.
   Комов посмотрел на всё это и вздохнул. Просто так вздохнул – без грусти и без удовольствия. Более сорока раз встречал он в своей жизни осень, самое сытное время для мужика. Он впрыгнул на телегу, ударил лошадёнку вожжами и крикнул ей:
   – Н-но, шагай, милая!
   До деревни осталось вёрст с двадцать, а солнце уже было низко.
   – А не подвезёшь ты меня малость, добрый человек? – раздался спокойный, немного хриплый голос сзади Комова.
   Он даже вздрогнул. За задок телеги держался рукой высокий человек в толстом рваном пальто, подпоясанном красным кушаком. На голове у него была плотно надета меховая шапка с наушниками, в руке он держал здоровую палку из берёзы с обделанным на конце корнем, величиной с мужицкий кулак. Лицо его было как будто знакомо Комову, Когда Комов обернулся и взглянул на него, тот поклонился ему, а Комов ответил на поклон нерешительно и с некоторой тревогой сказал:
   – Пристала лошадёнка-то у меня…
   – Да ведь дорога-то под гору…
   – Оно так… Садись ин, для бога… Садись вот, рядом-то.
   Тот положил вдоль телеги свою палку, сел на неё и, сунув руку за пазуху, улыбаясь, сказал:
   – Ну, вот и спасибо… Вёрст пяток с костей долой.
   Потом вынул кисет и, наклонясь над ним, стал набивать трубку. Тревога Комова несколько уменьшилась, когда попутчик положил свою палку, и он стал соображать, где это он видел такого человека? Думая об этом, он думал также и о том, что местом они едут глухим и что, хоть и слышно, как молотят в Осинках, но, ежели кричать придется, – едва ли кто услышит. Осторожно запустив левую руку в карман штанов, он набрал в руку штуки четыре крупных медных денег и крепко сжал их в пальцах. В случае чего – всё-таки тяжелее ударишь.
   Пожалуй, этот парень помоложе лет на десять, да и посильнее его – вон шея-то какая!
   А парень курил трубку, спокойно смотрел вокруг и молчал, болтая ногами в новых лаптях и онучах.
   – Далече тебе? – спросил Комов, искоса следивший за ним.
   – До Сояновки…
   – Н-ну? А я ведь сам сояновский, – с удовольствием вскричал Комов. Коли этот человек едет в одну деревню с ним, – значит, никакого греха не может быть… – Ишь ведь… К кому же ты… по каким делам, собственно? То-то я тебя как бы видал где, лицо у тебя будто знакомо мне… Ты в батраках у Сизова купца не живал ли?
   – В батраках я не живал, – вполголоса ответил попутчик и, спрятав трубку в карман, поднял несколько шапку со лба.
   – Та-ак, – сказал Комов, – значит, по своим делам? Чьих же ты будешь?
   Тогда попутчик тихонько засмеялся и негромко сказал:
   – Эко память у тебя какая стала, Игнат Иваныч! Больше тридцати годов мы с тобой бок о бок жили и землю тоже рядышком всегда ковыряли… А пяти годов не прошло – и забыл ты шабра…
   – Тпру-у! Стой! – вдруг зашептал лошади Комов, дёргая её вожжами, хотя она уже встала. У него сразу вспотел лоб и шапка съехала на затылок. И ему казалось, что доносившийся издали шум молотьбы раздается теперь в его груди и голове.
   – Николай! – схватив шабра за плечо, зашептал он с ужасом на лице, оглядываясь вокруг, прислушиваясь и вздрагивая. – Как же ты? Ведь на двенадцать лет тебя?.. Сбёг, значит? Ах ты… как же это? а? Я-то… посуди сам…
   – Ты не бойся, – спокойно сказал Николай, ударяя своего шабра по колену и посмеиваясь. – Ничего не будет… ни тебе… ни кому… Я сбежать-то сбежал, но хватиться меня не могут там… Так устроено. Ведь розыска обо мне не было?
   – Не было, брат, не было, но что-что… А всё-таки – разве можно этак, без опаски?
   Вот мне, например, объявился…
   – Так, чай, ты какой мне друг… старинный… – ласково улыбаясь, сказал Николай.
   – Да ведь другие узнают! – вскричал тревожно Комов.
   Лошадь шла шагом, а седоки, не обращая более внимания на неё, смотрели друг на друга с самыми разнообразными чувствами. Комову было страшно. Вот он везёт к себе в деревню человека, осуждённого за убийство конокрада на двенадцать лет каторги. Положим, не один он виноват в этом деле, но он осуждён и бежал с каторги. Что он за человек теперь? Раньше, до того дела, Николай Брагин хороший мужик был, и с Комовым они жили душа в душу. Комов вспомнил, как он был дружкой у Николая, а потом Николай пировал на его свадьбе, и как они, бывало, одолжались друг у друга разной разностью. Вообще примерно, хорошо жили. Но теперь, после каторги, что за человек стал Николай?
   А Николай смотрел на шабра с неопределённой улыбкой, и лицо его то и дело изменялось.
   Он тоже вспоминал прошлое, думал о жене, о ребятишках и спрашивал о них Комова.
   – Жена – живёт… Ничего, она баба в работе упорная. Митюшка малый бойкий такой, а Марья-то в школу ходит… Она слаба. Сирота из Песчанки, подросток, живёт с ними. Тихий такой, работящий. Он вроде батрака… Жена у тебя, Николай, держится…
   И, говоря это, Комов всё думал – а что, как Николай-то греха какого натворит в деревне? И потом обнаружится, что это он вот, Комов, привёз его… Не объявить ли старосте про всё это? Так и так, мол, беглый каторжный человек приехал со мной, но я в этом не виноват. Али я мог его не подвезти? Я бы ему отказал, а он меня дубиной своей хватил бы по голове и всё равно пришёл бы в деревню.
   – Да ты чего так сомутился, Игнат Иваныч? – задушевно и с лёгонькой усмешкой сказал Николай и с горечью прибавил: – Али боишься меня, что я каторжник? Так я, брат, на каторге-то и не был…
   – Это как то есть? – недоверчиво спросил Комов.
   – А так… не дошёл до неё…
   – С дороги бежал?
   – Вроде этого… Видишь ты, обменялся я именем своим с одним человеком… А он был больной совсем… Ну, он умер, на одном этапе… а вышло, что умер-то я, а он бежал. Понял?
   – И Николай добродушно захохотал.
   – Да… вон оно что, – задумчиво протянул Комов. – Ну, и что же теперь будет?
   – Это со мной-то? – спросил Николай.
   – Ну да… Как же ты теперь полагаешь жить? Ведь в Сояновке невозможно… Все узнают.
   Земский у нас… охо-хо-о!
   – В Сояновке! Тоже сказал! Я, брат, Игнат Иванович, не в Сояновку… а за Дунай иду.
   К румынам. Там, говорили мне знающие люди, живут русские казаки… Так вот я к ним и доберусь. А в Сояновку… надо, чай, на жену с детишками хоть глазом взглянуть… ты как насчёт этого?
   – Это конечно. Это дело доброе… Как же? Н-да… а всё-таки опасно… вдруг признает кто? Ведь что тогда будет?
   – Тогда-то? Нехорошо будет. Опять в Сибирь пойду. А ты вот что: я доеду до рощи да в ней и слезу, лягу там и дождусь ночи – так? А ты, как приедешь домой, Палагее-то моей и пошепчи: муж-то, мол, твой, Палага, тут, поблизости… жди сегодня ночью. Сделаешь?
   – Известно, сделаю… – сказал решительно Комов и глубоко задумался.
   Брагин снова вытащил из-за пазухи трубку и закурил. Ехали по лощине, промытой дождями. С одной стороны её опускался крутой глинистый обрыв, другая, пологая, была покрыта жёлтой травой, вялой, уже хваченной утренниками, и вся лощина представляла собой узкую и длинную тропу, опускавшуюся вниз, как бы в землю. Впереди виднелись полуголые вершины деревьев, и бедная, редкая листва их была раскрашена в яркие краски осени.
   – Вот что я скажу, Николай, – глухо заговорил Комов, не глядя на шабра. – Человек ты был хороший… это так, что уж говорить. Но… сердись ты на меня не сердись, а надо говорить правду. Дело у нас такое… вострое, что, если не говорить нам про него по правде, – большой грех может выйти. Н-да…
   – Да ты, Игнат, чего всё только размахиваешься? Бей сразу! – усмехнулся Брагин и враждебно посмотрел в лицо Комова.
   – Ну, это ты напрасно… «Бей!» Чего мне тебя бить? Али ты думаешь, мне не жаль тебя?
   – Комов тяжело вздохнул и смущённо продолжал: – Знаю я, какой ты был человек, и знаю, что не один ты в этом деле виновен. Но кто ты такой теперь? Вот оно в чём дело-то. Что ты за человек стал после всего этого? От мира деревенского ты отрезан напрочь…
   – Ну? – тихо сказал Брагин.
   – Ну… вот я хочу тебе сказать, Николай, такую штуку… Я человек мирской… мне мир – стена каменная… и у меня в миру место своё есть. А я могу из-за тебя его потерять.
   – Да не бойсь ты! – тихо и просительно сказал Брагин. – Не бойсь за себя-то… не сделаю я для тебя худа.
   – Нет, я – за мир боюсь. Вдруг ты чего-нибудь настроишь… склока поднимется, и всё такое… Вдруг ты жену свою… сделаешь ей чего худое… или красного петуха недругу своему Кирилке-кабатчику подпустишь… ваш брат на это мастер. А кто будет виноват? Я – потому я тебя прикрыл.
   – Игнат, побойся бога! Али я не человек уж стал? – строго и громко воскликнул Брагин, и его лицо – худое и жёлтое – сердито нахмурилось.
   Лошадь Комова, испуганная его возгласом, дёрнула, шабры покачнулись на телеге, Комов быстро оттолкнулся от Брагина и подозрительно посмотрел на него и придержал лошадь, потрусившую было рысцой.
   – Я тебе и говорю, что не знаю я, кто ты теперь для мира, – вполголоса и угрюмо заговорил Комов. – Я вот сижу и думаю, что… надо мне с тебя клятьбу взять для моего покоя и для вообще крестьянства…
   Брагин молчал, покачивая головой.
   – Так вот, Николай, дай ты мне клятьбу, что в деревне ты только ночь пробудешь и зла никому не сделаешь… – твёрдо выговорил Комов.
   – А то? – засмеялся Брагин сухо и зло.
   – Ну… понимай сам, – тихо сказал Комов.
   – Объявишь?
   – Говорю… понимай сам…
   Наступило молчание. Из лощины выехали к опушке рощи, и под колёсами зашуршали груды сухих листьев. Их всюду было много, жёлтых и жалких, то и дело они срывались с деревьев и тихо, как бы недоумевая, кружились в воздухе, падали на землю, некоторые падали в телегу.
   Брагин поймал один из них на лету, посмотрел на него, взял в рот и стал жевать. Комов угрюмо молчал. Солнце было скрыто за рощей, на поля ложились тени, и веяло холодом. И всё вокруг смотрело так же холодно, неприветливо, и белые стволы берёз казались уже покрытыми тонкой корой снега. Брагин тяжко вздохнул.
   – Я побожусь, Игнат… это я могу…
   – Вот и хорошо… успокоишь меня… – несколько сконфуженно сказал Комов.
   – Н-да-а… Встречал я таких людей, которые о крестьянах, бывало, как о зверье бессердечном говорят. Не понимал я их… – бормотал Николай.
   – Мир, брат… В мире жить – миру и служить, – наставительно сказал Комов. – А пора тебе, Николай, слезать. Тут версты три места до деревни-то…
   Комов соскочил с телеги, снял шапку и, наклонив перед шабром голову, замялся. Тот тоже сошёл с телеги и тоже обнажил голову. Лошадь одним глазом смотрела, как они стояли друг перед другом. Полуголые ветви деревьев шуршали, листья падали с них, тени сгущались и глубине рощи.
   – Вот те Христос и святые угодники порукой, – вполголоса заговорил Брагин, – что я к утру уйду и никакого худа никому не сделаю – разрази меня господи!
   – Вот, Николай, вот! Смотри же, божился! Ну, прощай! Не увидимся, чай, уж! – И, проговорив всё это торопливо и с удовольствием, Комов широко размахнул руками и склонил голову набок. Брагин ступил шаг к нему, они обнялись, трижды поцеловались из щеки в щёку, и, не глядя на шабра, Комов прыгнул в телегу и ударил вожжой лошадь.
   – Тпру-у!.. Николай! – всё ещё не глядя на Брагина, спросил он. – Еда у тебя есть? А то вот – баранки…
   – Дай… – сказал Брагин. Он стоял всё ещё без шапки и опустив голову на грудь.
   Комов торопливо порылся в мешке и подал шабру целые пригоршни наломанных баранок. Тот медленно выбрал их из рук Комова, спрятал себе за пазуху, и лицо его искривилось.
   – Спасибо… Совсем, как нищему ты…
   – Эх, Николай, – тяжело вздохнул Комов. – Отвык ты от мира… Не понимашь мирского…
   Прощай!
   – Прости, для бога, коли я что…
   И, прыгая по избитой колее, по корням деревьев, лежащим на ней, как мёртвые змеи, телега Комова покатилась. Брагин надел шапку, долго смотрел вслед ей, потом вынул из-за пазухи кусок кренделя, сунул его за щеку и пошёл в чащу рощи, полную тьмы и шороха.
   …Ночь была тёмная и ветреная. Густая и холодная тьма нависла над Сояновкой, небо и земля были одинаково черны, и только звуки давали знать о том, что где-то близко в этой тьме живут люди, скрытые ею. Как бы жалуясь друг другу на тьму и холод, тоскливо выли две собаки, то перебивая друг друга, то вместе выводя тоскливые и жалобные ноты. Порою ветер выл вместе с ними и что-то громко хлопало, порой шелестела солома на крышах и что-то скрипело – должно быть, плетень, колеблемый ветром. Сквозь сон мычали коровы, перхали овцы – порывы ветра разбрасывали эти звуки по воздуху, пропитанному тьмой, мешая их и создавая из них симфонию, щемящую сердце…
   И вдруг раздавались звонкие удары металла о металл, заглушая собою всё. Один за одним, с правильными интервалами, они падали в воздух как бы из высоты, одетой тьмой, и ветер долго носил их над деревней. Это ночной сторож бил в чугунную доску, повешенную против избы старосты.
   Далеко от этой избы, почти на другом конце деревни, на колодезном срубе сидела неуклюжая, закутанная в тулуп фигура. Приподняв воротник тулупа, сложив руки на животе и наклонясь вперёд, фигура медленно покачивалась, как бы разрешая тяжёлую думу.
   Это был Игнат Комов. Когда дома у него легли спать, лёг и он, но никак не мог заснуть. Ему казалось, что он привёз в деревню беду, а не своего шабра, когда-то хорошего человека, Николая Брагина. Что теперь этому Николаю деревня и её жители? Оторванный он от неё человек. И, наверное, зол он на неё за это. Не один ведь он убивал тогда конокрада, а наказание за это на одного его пало. Как не сердиться? И как не пожелать худа тем, что вышли сухи из воды…
   И Комову казалось, что Николай непременно подожжёт деревню. А то может жену изувечить, потому что у неё за это время ребёнок был. Она, конечно, баба молодая… а всё-таки – как стерпеть такую обиду? Муж на каторгу ушёл, а она – на-ко! – гуляет…
   Положим, он, Николай-то, может, и не увидит ребёнка, Комов посоветовал Пелагее спрятать его куда-нибудь… – Но всё-таки было бы, пожалуй, правильнее объявить старосте и связать Николая… Связать, да и всё. Покойно бы это… Жалко парня, вот какое дело. Может, он и впрямь в казаки проберётся и заживёт там снова человеком. Наголодался, чай, он, бедняга, нахолодался… А вдруг он возьмёт да чью-нибудь клеть и взломает, чтобы на дорогу себе достать чего-нибудь? Как тогда быть? Тогда уж придётся Игнату Комову помалкивать про то, что он сам вора в деревню привёз… А то ведь и к нему, старому приятелю, Николай-то может забраться.
   И Комов несколько раз решительно вставал с лавки с целью пойти к старосте и рассказать ему про всё. Но каждый раз воспоминания о старой дружбе и о покорном, грустном поведении Брагина в то время, как они ехали в деревню, – всё это удерживало Игната, и он опять опускался на лавку.
   Думы и боязнь осаждали его и мешали ему спать; то и дело ему казалось, что Николай ломится к нему в клеть… вот окно поскрипывает, половица дрожит… А вот шорох горящей соломы… запах дыма…
   Наконец, Игнат решительно поднялся и сел на лавке. Его осенила одна мысль – он оденется и пойдёт сторожить на улицу. Сторож не увидит – от него можно спрятаться, когда он будет близко. Игнат бесшумно оделся, накинул тулуп и вышел из избы на улицу. И вот уже часов пять сидит он на ветру, то приляжет на завалинке Николаевой избы, то перейдёт на колодезный сруб.
   Скоро будет светать, а в избе Брагина темно и тихо, и это беспокоит Игната. Пора бы шабру уходить. Комову хочется постучать в окно – может, он уснул там? Но что-то удерживает его, и, с тревогой поглядывая в небо, с любопытством в окна шабровой избы, Комов всё ждёт.
   Но – как будто вспыхнула спичка в избе? На стёклах что-то блеснуло. Комов насторожился. Вот скрипнула дверь, и раздались шаги во дворе.
   – Господи Иисусе! – перекрестился Комов. Уйти ему или проводить Николая за деревню?
   Лучше уж проводить и поговорить с ним по душам…
   На дворе раздались безудержные всхлипывания, тяжёлые вздохи, и дрожащий от рыданий голос Пелагеи говорил:
   – Прощай, болезно-ой! Николи-и-то я тебя не уви-жу-у! На кого ты покинул деток-то?
   Дьяволы они лютые… десятеро виноваты, а один ты за них лишился жизни…
   – Не плачь, – глухо шептал Николай. – Я те говорю, устроюсь там, пришлю письмо, продавай всё и поезжай… – слышь? Не обманешь?
   – Нико-олушка! Сейчас бы я с тобой пошла, не то што… Да разве мне легко от живого-то мужа вдовой жить? Загубленный ты мой, безвинный, горюн-то ты мой, побродяжка!
   Муженёк ты мой разлюбезный, ты прости-прощай…
   – Не реви, Палагея… услышат… вконец сгибну… Ну… прощай… ребят береги пуще глазу… жди письмо… и сразу живо собирайся… Пачпорт возьми… я, мол, в город на житьё… деньги вышлю… как ехать, напишу… Прощай! – И стало тихо…
   У Комова сердце жгло, когда он слушал всё это. Ах ты, господи, какая человеческая жизнь тяжёлая! Слёз-то сколько льют люди денно и нощно! Пресвятая богородица, защити и помилуй!
   – Про-о-ща-ай! – застонала Пелагея и взвизгнула. Потом застучал запор у калитки и тёмная фигура Брагина с палкой в руке выглянула на улицу…
   – Уходи… Христа ради, уйди… – сдавленным голосом сказал он и вышел на улицу.
   – Это я, Николай Степаныч… не бойся… – сказал Комов, становясь рядом с ним. – Айда-ко, я тебя деревней-то провожу.
   Тот посмотрел на него и молча пошёл. Он тяжело дышал, шмыгал носом и то и дело проводил по лицу рукой. Шёл он быстро, и, несмотря на гул ветра, слышно было, как ноги его гулко били о мёрзлую землю, точно он сердился на неё и старался топтать её как можно тяжелее.
   – Потише, Николай Степаныч… неровен час – услышит кто, – сказал Комов.
   Шли против ветра, тулуп Комова всё распахивался и путался у него в ногах.
   – Ты… следил, Игнат? – спросил Брагин, не глядя на спутника.
   Тот закашлялся почему-то.
   – То есть я дожидал тебя… чтобы проводить.
   – Проводить! Больно уж ты торопишься проводить-то меня.
   Комов дрогнул – в словах Николая звучала и злоба и вражда. Небо серело там, далеко впереди их, а над ними было ещё всё черно. Из тьмы выступали тяжёлые избы и снова исчезали в ней, – точно они медленно плыли мимо шабров, молча шагавших среди дороги.
   – Эх! – воскликнул Брагин. – Из-за вас, псов, жизнь мою я изломал… Вы меня, камни вы бессловесные, раздавили.
   Комов глубоко вздохнул.
   – За мир ты, Никола… это хорошо, ежели человек за мир пропадает… Отпущение грехов.
   – За мир! – зло передразнил Брагин, взмахнув палкой. – А что мне он – мир? Застоял он меня перед судом? По правде я наказание несу? Мир… сожрал он меня, мир-то твой.
   Комов молчал. Верно ведь… Правды нет в этом деле.
   – Выжечь бы вас всех тут… запалить с ветра, с крайней избы… вот бы вы и согрели… души-то ваши…
   «Да воскреснет бог и расточатся врази его!..» – мысленно молился Игнат, ускоряя шаги.
Чтение онлайн



[1] 2 3

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация