А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "План «Барбаросса». Крушение Третьего рейха. 1941–1945" (страница 48)

   Но для населения Берлина это мало что значило – за исключением тех (и их было немало), кто начал смотреть на англо-американцев почти как на армию, спешащую им на выручку. Берлинцы знали, что им предстоит сражаться в последней битве и со своим любимым фюрером (нет сомнений, что даже на этой последней стадии войны девятеро из каждых десяти немцев любили и почитали Гитлера), который остался с ними, они готовились к последнему страшному испытанию.
   В течение марта русские ограничили деятельность, занявшись расширением и укреплением плацдармов на Одере и ликвидируя сопротивление на своем правом фланге и Балтийском побережье между Штеттином и Данцигом. Три фронта – Рокоссовского, Жукова и Конева – вместе располагали более чем 70 бригадами, из которых лишь 25 вели непосредственные боевые действия. Остальные были сосредоточены в двух боевых таранах, которые должны были нанести удары – один выше, второй ниже широты Берлина – и соединиться западнее города.
   Ставка решила, что это будет последней битвой. Подобно западным союзникам на Рейне, она, по-видимому, переоценивала силы немцев и необходимую мощь сокрушающего удара. В Ялте уже была достигнута принципиальная договоренность по границам остановки армий и оккупационным зонам, так что «гонка к Берлину» больше не была нужна. Но раз союзники уже перешли Рейн большими силами, русское наступление не могло откладываться более чем на несколько дней.
   Если русские переоценивали трудность своей задачи, а немцы все еще надеялись на чудо, у нейтральных стран не оставалось иллюзий, и они с едва скрываемой тревогой смотрели на перспективу коммунистического вторжения в Западную Европу. В феврале 1945 года, в качестве предварительного шага к своему «дипломатическому государственному перевороту», Риббентроп подготовил меморандум, который передал Ватикану и правительству Швейцарии. По-видимому, этот документ был изрядно путаным, потому что он одновременно «угрожал» «передать Германию» в руки русских и предполагал, что Германия сдастся Западу и перенесет весь вес вермахта на организацию «преграды потоку большевизма». Хотя нейтральные посольства и хотели добиться успеха в переговорах, они не питали иллюзий, и Риббентроп был вынужден присовокупить целый ряд дополнений, обещавших (хотя неизвестно, от имени кого), что «…национал-социалистическое правительство подаст в отставку» и что «…прекратятся преследования евреев и политических противников».
   Это последнее дополнение вызвало искру интереса у швейцарцев, которые пожелали получить «более весомые гарантии по вопросу о евреях и концентрационных лагерях». Так как швейцарцы подчеркнули, что ждут этих гарантий от СС, Риббентропу пришлось, к своему огорчению, обратиться к рейхсфюреру и отправиться по дороге, истоптанной в марте уже столькими ответственными нацистами, в клинику доктора Гебгардта в Хоэнлихен.
   О реакции Гиммлера на подходы министра иностранных дел ничего не известно, но, наверное, справедливо будет предположить, что она свелась все к той же успокаивающей уклончивости, к которой диадохи прибегали в отношениях друг с другом (и с которой оба – и Риббентроп, и Гиммлер отвечали Гудериану, когда он обращался к ним зимой) в тех случаях, когда поднимался вопрос о «самостоятельных» мирных переговорах. Самое последнее, чего хотелось бы Гиммлеру, – это чтобы Риббентроп вмешивался в переговоры, которые он, рейхе – фюрер, уже почти организовал. Гиммлер согласился только на то, чтобы некий Фриц Хессе (именуемый «референтом по Британии» на Вильгельмштрассе) отправился в Стокгольм для поддержания связи.
   Убедился ли Гиммлер (как он утверждал Шелленбергу) или нет в существовании Бога, но совершенно очевидно, что усвоить христианскую этику он не мог, потому что в зимние месяцы 1944/45 года он продолжал торговаться со швейцарцами и шведским Красным Крестом по вопросу о жизни более миллиона евреев, находившихся в гетто и местах «окончательного решения». Первое зондирование произошло летом 1944 года, когда массовая депортация венгерских евреев превысила производственную мощность крематориев в Аушвице настолько, что идея продавать их жизнь за деньги и товары пришлась по душе высшим эшелонам СС, как весьма приемлемое предложение. Переговорами занимался Эйхман через полковника СС по имени Бехер, который до этого доказал свои способности, приобретя племенного жеребца барона Оппенгейма для кавалерийской школы СС. Была назначена цена около 700 швейцарских франков за голову. (Удивительно, какой постоянной остается на протяжении веков стоимость человеческого существа как товара. Эта цифра почти в точности равна 200 долларам конфедератов, цене раба перед Гражданской войной в Америке, или 40 талантам, за которые покупали раба в Римской империи.) Первая сделка была на 30 тысяч венгров за 20 миллионов швейцарских франков, которые должны были быть перечислены на анонимные (номерные) счета СС в Цюрихе. Однако дело двигалось очень медленно, потому что, хотя мировое еврейство достаточно быстро собрало выкуп, им не хотелось отдавать деньги, не имея гарантий, что немцы сдержат свое обещание. Только два поезда с евреями были «поставлены» в Швейцарию: один в августе, и один в декабре 1944 года. Затем поставки полностью прекратились, так как банкиры СС сообщили, что пока не получено никакого выкупа. Тем не менее главная цель Гиммлера – наладить прямой контакт с главами иностранных государств – была достигнута, так как в феврале 1945 года первые 5 миллионов франков были выплачены президентом Швейцарской республики, «на том условии, что они будут использованы для финансирования дальнейшей эмиграции через Красный Крест».
   Идея Красного Креста самому участвовать в этих делах не могла не вызвать у Гиммлера противоречивых чувств. Еще в январе профессор Карл Буркхардт, глава швейцарского Красного Креста, предлагал открыть концентрационные лагеря для доступа инспекторов Красного Креста. Нечего и говорить, что это был крайне скользкий вопрос, так как смертность в лагерях достигала 4 тысяч человек в день. Однако Гиммлер отчасти сам навлек эту опасность себе на голову своей практикой «откладывать на хранение» тех евреев, за которых выкуп был обещан или уже выплачен. «Хранили» их в лагерях в Штрасхофе, в Австрии, и в печально известном Бельзене (Берген-Бельзене), которые вскоре не пощадила эпидемия сыпного тифа. Бюрократическая машина Эйхмана, работавшая со своей обычной пунктуальностью, фиксировала все это на перфокартах. Имена евреев из этой категории попали в ряде случаев в Красный Крест, который после этого выступал уже в роли их опекунов и в этом качестве имел право входить с ними в контакт и проводить инспекции. Нескольких швейцарских представителей с крайней неохотой допустили к инспектированию Ораниенбурга, который сам по себе являлся скорее «трудовым лагерем», хотя и находился в опасной близости от газовых печей и камер пыток Заксенхаузена. В доказательство своей «доброй воли» нацисты одновременно отправили третий поезд эмигрантов в Швейцарию.
   Однако к тому времени слухи об этом прискорбном деле начали доходить до Гитлера и все открылось, после того как кто-то[134] ознакомил его с сообщением из швейцарской газеты о прибытии этого поезда. Как Гиммлер остался цел после этого, будучи снова пойман на месте преступления, навсегда останется загадкой. И тем не менее с ним опять ничего не случилось, как это было и после дела Лангбена. Он легко отделался, получив только приказ – который он, разумеется, не собирался выполнять – о том, что «ни один заключенный концентрационных лагерей не должен попасть живым в руки союзников».
   Тем временем Риббентроп, который был весьма расстроен, узнав, что рейхсфюрер ведет параллельные переговоры, расширил базу своих поисков, приказав Хессе обратиться к представителю Всемирного еврейского конгресса в Стокгольме с предложением передать «всех евреев на германской территории или распространить на них защиту нейтральной стороны». Это поставило рейхсфюрера в крайне трудное положение. Ибо цель Гиммлера, разумеется, не имела никакого отношения к благополучию евреев – как, впрочем, и Риббентропа, – но состояла в установлении «дипломатических» контактов на более высоком и плодотворном уровне. Предложение Риббентропа было «совершенно безответственным». Намерение же министра иностранных дел заключалось в том, чтобы экстравагантностью своих обещаний снова поставить себя в центр внимания; это должен быть его ход – какова бы ни была цена. После этого положение стало очень неудобным для Гиммлера, который только что встретился с Бернадотом (главой шведского Красного Креста) по наущению Шелленберга и который уже провел с ним «тренировочный бой», касаясь назревших дипломатических вопросов.
   Теперь стала маячить опасность, что «тонкость» (иначе говоря, нереальность) этих подходов «повиснет на волоске» (другими словами, откроется) крайне шокирующими фактами германской политики «окончательного решения». Развернулась бешеная активность в попытках скрыть ужасы лагерной системы. Гиммлер отправлял циркуляры Кальтенбруннеру, Полю[135] и Глюксу[136] и послал меморандум Гравитцу (который в своем лице сочетал внешне несовместимые обязанности главы медицинской службы СС и начальника германского Красного Креста), настаивая на мерах борьбы с эпидемией тифа в Бельзене. Надо думать, что теперь они отличались от прежних способов борьбы посредством огнеметов и «изоляции». Ужасно и то, что в СС было много людей, которые либо из убеждений, либо из личной зависти к Гиммлеру были настроены на разрушение этого плана. Кальтенбруннер и Эйхман, вдвоем (последний, как всегда, повинующийся любому приказу сверху, даже если они противоречили друг другу), начали превращать Бельзен в Дантовскую расчетную палату для всей лагерной системы. По всем измученным железнодорожным путям Германии нескончаемым потоком шли составы с еврейскими семьями, создавая везде пробки, притягивая бомбежки союзных самолетов-охотников, тратя драгоценное топливо и подвижной состав, прежде чем выгрузить свой на три четверти мертвый груз в Бельзене, «транзитном лагере», где, как невозмутимо повествовал его комендант Хёсс в Нюрнберге, «повсюду лежали десятки тысяч трупов». С момента первой выплаты 5 миллионов швейцарских франков в феврале почти 50 тысяч заключенных и «прибывших» умерли только в одном Бельзене. Однако «национальный вождь» безо всяких угрызений совести написал Гиллелю Шторху, что освобождение трех швейцарских поездов было «лишь продолжением его работы с целью оказания помощи эмиграции евреев, которую он начал в 1936 году».
   В сущности, вся эта деятельность Гиммлера была не нужна. Все, к чему стремились нейтральные стороны, было установление контакта и, желательно, договоренности между Западом и каким-нибудь достаточно представительным лицом в Германии. Единственным человеком, имевшим реальную возможность для ведения подобных переговоров, был рейхсфюрер. Однако, как ни настойчив был Шелленберг и как ни осмотрительно поощряющ Бернадот, Гиммлер не решался связывать себя обязательством. Он встречался с Бернадотом четыре раза, и каждый раз Гиммлер в последний момент увертывался от ответа. Его нерешительность частично была характерной для диадохов чертой, но отчасти под ней было подведено и рациональное основание. Он и так был естественным наследником; зачем тогда делать что-либо, ведь из-за спешки события могут пойти не в ту сторону и испортить его шансы. Подобно каждому из диадохов (за исключением Шпеера), Гиммлер просто не видел, как близок окончательный коллапс. Но даже у него были моменты мрачных предчувствий. После одной из своих многих уклончивых и многословных «бесед» Гиммлер повернулся к своему адъютанту и обронил: «Шелленберг, я страшусь будущего».

   Приближалось, а потом и миновало весеннее равноденствие. Дни стали длиннее, и время начало отсчитывать последние часы существования германской армии, пока русские доводили до совершенства свой план наступления. А на фронт текли свежие пополнения и все необходимое, начиная от только что сошедших с конвейера САУ со 122-мм пушкой и приборами ночного видения (самоходное орудие, намного превосходившее все то, чем располагала НАТО в первые 18 лет своего существования) до винтовок времен Первой мировой войны, захваченных из арсеналов французской армии в 1940 году. Пополнения состояли из фольксштурма, фольксгренадер, остатков полевых войск люфтваффе, особых полицейских рот, охранников концлагерей, всевозможных иностранных «легионов», гитлерюгенда, гауляйтеров и их штабов. Ночью русские патрули не давали покоя немцам на Одерской позиции. Днем по фронту то и дело проносился ураганный залп – это «отмечалась» вновь прибывшая батарея русских и замолкала.
   Затем, 16 апреля, германский фронт испытал потрясение двойного удара Жукова и Конева, развернувших более 3 тысяч танков по сорокамильному фронту между Шведтом и Франкфуртом и между Форстом и Гёрлицем. По численности советских танков было меньше, чем в некоторых гигантских битвах 1943 года и сражениях на Висле в прошлом январе, но то были шедевры танкостроения. «Сталины» (ИС), Т-34/85 и смертоносные самоходные установки со 122-мм пушками, с которыми не мог сравниться ни один германский танк, по вооружению превосходили немецкие танки, рассыпанные в оборонительном порядке по всей длине фронта и внушительно выглядевшие на карте в ОКВ, но в действительности являвшиеся не более чем жалкими остатками когда-то славных и грозных дивизий. За два дня русские танки прорвались и вышли на открытый простор Померании, оставив стрелковые части за собой для ведения арьергардных боев, конца которым пока не было видно. Ein Volk! Ein Reich! Ein Fuehrer! – теперь все трое шли ко дну вместе.
   Нет сомнений, что присутствие Гитлера в Берлине вдохновляло германскую армию, тогда как для его двора и советников это было источником тревоги и раздражения. Вначале фюрер намеревался выехать в Оберзальцберг в день своего рождения, 20 апреля, и за десять дней до этого многие из его личного штаба были направлены заранее, чтобы подготовить дом к его приезду. Но в последующие двое суток русские танки захватили Эберсвальде на севере и Коттбус на юге от Берлина. Они почти свободно действовали на просторе позади германских линий, а так как войска Эйзенхауэра уже были в пяти точках на Эльбе, было ясно, что Германия будет вот-вот разделена на первые две, а потом еще и на несколько частей.
   Многие приехавшие в бункер, чтобы поздравить фюрера с днем рождения, были, разумеется, встревожены. Они хотели, чтобы Гитлер немедленно выехал в горы, где будет обеспечена его личная безопасность (и при переносе местопребывания правительства, и их собственная). Как, должно быть, были расстроены эти радетели[137], узнав, что фюрер все «еще не уверен» и что не принято никакого решения по вопросу эвакуации. Гитлер был любезен, но неопределенен. Единственное, что он сделал, признавая обстановку, – это назначил двух командующих, Дёница на севере, и Кессельринга на юге, которые будут нести полную ответственность, подчиняясь ему, за военные операции в своих районах[138]. Русские «встретят свое самое кровавое поражение перед воротами Берлина», сказал он своим гостям, и он уже лично спланировал контратаку, которая отбросит их к Одеру, а затем и за него. Вечером гости разошлись, и хотя их чувства были разными, они не могли быть радужными. Грузовики, полные документов, штабные машины с личным багажом, вереницы конвоев пробирались через горы щебня с затемненными фарами и пускались в свой путь на юг по последней оставшейся открытой дороге.
   У некоторых были неотложные дела. Гиммлер должен был вначале провести встречу с Норбертом Мазуром из Всемирного еврейского конгресса, затем успокоительную ночь у доктора Гебгардта, а утром встретиться за завтраком (организованным пришедшим в отчаяние Шелленбергом) с графом Бернадотом. Геринг, собиравшийся лететь в Оберзальцберг, должен был проверить последние приготовления к отправке своего личного багажа, в котором было немало драгоценных произведений искусства. Борман, Геббельс и Риббентроп оставались в Берлине. Только один человек ушел из бункера со спокойной душой. Это цельный и хладнокровный Альберт Шпеер, который с замечательной целеустремленностью саботировал гитлеровскую политику выжженной земли. Он взял свободный день, чтобы побывать у всех командиров на передовой и заручиться их поддержкой в предотвращении взрывных работ. Ему также удалось уговорить Геббельса сохранить берлинские мосты в целости и разместить гарнизон так, чтобы свести к минимуму уличные бои в центре столицы.
   После окончания праздничного приема будущее Гитлера или, скорее, его решения, касавшиеся будущего, стали зависеть от судьбы «наступления Штейнера», назначенного на 22 апреля. И здесь фюрер пал жертвой своих собственных иллюзий. Ибо силы Штейнера были далеко не мощными. То, что на карте ОКВ выглядело как 5 гренадерских дивизий, в большинстве случаев соответствовало скорее полкам, и из их количества только 2 дивизии были немецкими, остальные представляли собой случайное сборище иностранных СС, некоторые даже не нордические по своему составу, которые хотели как можно быстрее сбросить с себя когда-то вселявшие страх черные мундиры, теперь, как печать Каина, делавшие их ненавистными для всех. Русские расстреливали эсэсовцев на месте. Штейнер уже ввел в бой те немногие из своих надежных частей, у которых еще оставалось горючее. Он пытался с их помощью сдерживать южный край советского прорыва, отводя поток советских танков от окраин Берлина. Его собственный штаб утратил связь с большей частью подчиненных войск, у него не было артиллерии, не было контакта с люфтваффе, и к тому же он получал по очереди приказания (противоречивые) от Гейнрици и Дёница, кроме тех, что исходили из бункера.
   Нечего удивляться тому, что «наступление Штейнера» так и не осуществилось. День прошел в получении ряда разобщенных донесений от разных частей вплоть до батальонного уровня, показывавших постепенное, необратимое размывание фронта вокруг Берлина. Русские танки вели обстрел Ораниенбурга, откуда в спешке эвакуировался инспекторат концентрационных лагерей, а южнее города вышли к Эльбе у Торгау.
   С осознанием того, что день прошел, а его приказы – самые решающие приказы, как ему казалось, какие он когда-либо отдавал, – не были выполнены, Гитлер впал в пароксизм ярости. По всем воспоминаниям, сцена, устроенная в конце этого дня на совещании, вероятно, заставила побледнеть все предшествующие беснования Гитлера. В течение трех часов присутствовавшие дрожали.
   Кейтель, Йодль, Бергер, два адъютанта Гитлера, даже доктор Морелль («Я не нуждаюсь в ваших препаратах и смогу продержаться», – сказал ему Гитлер), все они покинули бункер в последующие сутки, чтобы больше не вернуться. Геббельс по радио возвестил, что «фюрер в Берлине, что он никогда не покинет Берлин, и что он будет защищать Берлин до последнего». В этот вечер сотрудники штаба, оставшиеся в бункере, начали жечь там документы.
   Худшее было еще впереди. Рейхсмаршал Геринг, услышав об истерической сцене 22 апреля и ухватившись за какую-то фразу, якобы о «переговорах», которую Гитлер адресовал Кейтелю и Йодлю, начал энергично действовать и послал телеграмму в бункер. Несмотря на верноподданную фразу, добавленную, очевидно, по зрелому размышлению, что «слова не повинуются мне, чтобы выразить…» и т. п., смысл послания был болезненно ясен. Геринг входил в наследство: «…Полное руководство рейха со свободой действий как внутри, так и вовне… Если от вас не последует ответа до десяти часов вечера сегодня, я буду считать, что свобода действий у вас отнята и что условия вашего указа[139] выполнены, и буду действовать на благо нашего отечества и нашего народа».
   Шпеер сказал о Гитлере после войны: «Он мог свирепо ненавидеть и в то же время прощать почти все тем, кого он любил». И узы прежнего товарищества оказались для него слишком прочными, чтобы он смог полностью изменить свое отношение к закадычному приятелю с двадцатилетним стажем. Этим делом занялся Борман, приказавший службе СС в Оберзальцберге немедленно арестовать Геринга, но фюрер настоял на том, чтобы ему была сохранена жизнь в виду его прежних заслуг перед партией. Это решение фюрера было должным образом передано Борманом рейхсмаршалу по телеграфу в тот же вечер.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 [48] 49 50 51

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация