А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "План «Барбаросса». Крушение Третьего рейха. 1941–1945" (страница 47)

   Но в последние дни февраля в Берлин начала просачиваться информация о решениях Ялтинской конференции. Стало ясно, что союзники намеревались сохранять по крайней мере видимость единства цели – и этой целью, которую они провозгласили в Касабланке, была «безоговорочная капитуляция» рейха. Последствия были ясны. Теперь нацистские вожди боролись за свою жизнь. С этого момента в их приказах не отдавать ни пяди земли звучит отчаяние, близкое к мольбе, а сражения на Востоке вступают в финальную, самую ожесточенную фазу.

   Глава 22
   ПАДЕНИЕ БЕРЛИНА

   Измотанные танки ползли обратно в Арнсвальде, собирая за собой массу беженцев. Старики и младенцы, раненые, угнанные батраки, завербованные иностранные рабочие, переодетые во что попало дезертиры, сбившиеся в сломанных повозках, бредущие пешком, усеивали безотрадный зимний ландшафт. Земля Германии, так долго не знавшая возмездия за грехи своих сыновей, теперь видела сцены, ужас которых напоминал о Тридцатилетней войне и которые, казалось, сошли с офортов Гойи.
   Насилия, грабежи, бессмысленное уничтожение мутной пеной катились с волной наступления русских. Для советских солдат убийство не было самоцелью; сама бездумность, с которой они относились к человеческой жизни, превращала убийство или пощаду в пустяк. У немцев было другое – кровожадность превращалась во все разъедающий порок, который, уничтожив так много покоренных людей, теперь начал быстро разъедать саму «расу господ». Солдаты фольксштурма, спешившие к Одеру, теперь видели, как под искореженными балками взорванных мостов болтались тела их бывших боевых товарищей, которых, как «изменников», вешали специальные военные суды, рыскавшие в районе боевых действий, вынося приговоры и тут же приводя их в исполнение. В Данциге на Гинденбург-аллее каждое дерево было превращено в виселицу, и повешенные солдаты покачивались с плакатами на груди: «Я вишу здесь, потому что самовольно бросил свой пост».
   Многие из «дезертиров» были школьниками, забранными в зенитные войска. Они на несколько часов отлучились из части, чтобы с гордостью показаться перед родителями в новой форме. Но никто не прислушивался к их оправданиям в этой атмосфере, где, согласно древнегерманской традиции, истреблять родственников тех, кто сдался врагу, не будучи раненным, было актом расового долга.
   В Цоссене, отмечал Гудериан, семьи дезертиров не были единственными группами немецкого населения, подлежавшими казни той страшной весной 1945 года. Дельцы черного рынка, распространители слухов, те, кто скрывал запасы продовольствия, приезжие с неудовлетворительными документами, даже люди, сменившие местожительство без разрешения гауляйтера, – все дрожали за собственную жизнь.
   Тупая жестокость и хаотическое исполнение нового кодекса законов не могли скрыть первые подземные толчки грядущей отплаты со стороны иностранных рабов. По мере приближения русских концлагеря на Востоке открывали, но в водовороте бюрократического развала судьба заключенных бывала разной. Часто их выпускали на волю, и они куда-то брели под морозным ветром и охраной из нескольких тюремщиков, которые вскоре теряли терпение – а при подходе Красной армии и самообладание – и попросту разделывались со своими подопечными в каком-нибудь укромном овраге или лесочке, прежде чем скрыться самим. Получив приказы на полное уничтожение лагерей со всеми сооружениями, чтобы стереть все следы творившихся там дьявольских зверств, эсэсовцы обычно были уже слишком в большой панике, чтобы сделать предписанное по всем правилам. Хотя гигантские крематории, выстроенные в Аушвице в 1943 году, были полностью уничтожены бризантными взрывчатыми веществами, а в архиве главного управления СС и фирмы, построившей их, были уничтожены даже чертежи всех сооружений.
   Рабам из других категорий, не так истощенным болезнями и голодом, часто удавалось одолеть охрану и вырваться на свободу, где они неделями блуждали между изменчивыми границами ничейной земли, между двумя армиями, опустошая брошенные дома и изливая мщение на первого попавшегося жителя. Когда надстройка цивилизации рухнула и рассыпалась, война приобрела чуть ли не средневековую окраску. Один немец вспоминал:
   «…Группа иностранных батраков верхом на лошадях вломилась в покинутый замок Гогенцоллернов, который охранялся как музей, и начала грабить все подряд. Все они были пьяными. Украсившись парчовыми тканями, они взяли копья и кольчуги и потащили крытую повозку, нагруженную драгоценными картинами и предметами искусства…»

   В конце февраля началась распутица, и на Одере тронулся лед. В течение нескольких дней весь протяженный и ненадежный фронт группы армий «Висла», как она оптимистически именовалась, наслаждался безопасностью, которую давала ей быстро текущая река, а дальше к северу потрепанные остатки 3-й танковой армии и ее обслуживавшие части почувствовали ослабление давления, потому что грязь начала задерживать советские танки и линии снабжения.
   Весна заметно повлияла на «национального вождя». Гиммлер уже несколько месяцев страдал (или считал, что страдает) от ухудшения самочувствия и периодически посещал клинику доктора Карла Гебгардта в Хоэнлихене. Его душевное состояние определялось муками «совести» и желанием «выполнить свой долг». Этим эвфемизмом он обычно прикрывал свое желание принять меры для обеспечения собственного выживания на верхушке власти, не подвергаясь риску открытого разрыва с фюрером. Его душа сейчас находилась в состоянии непрерывного воспаления из-за постоянных понуканий Шелленберга, который теперь, не скрываясь, давил на него, убеждая захватить власть и начать переговоры с Западом. Шелленберг также считал – и не похоже, чтобы он смог скрывать это убеждение от своего шефа, если бы и хотел, – что у Гиммлера развился рак кишечника, от чего мрачность Гиммлера не уменьшалась. Единственным известным медицинским достижением доктора Гебгардта были крайне антигиппократовские подвиги, связанные с намеренным заражением польских девушек в Равенсбрюке газовой гангреной. Конечно, он был совершенно неподходящим целителем для столь мнительного пациента. Он держал «национального вождя» на курсах стрихнина и «тонизирующих» гормонов с добавлением вечного спасительного средства медиков для лечения истерического желудка – беладонала. В поисках духовной пищи Гиммлер попеременно обращался то к мистическим (и мистифицирующим) пророчествам доктора Вульфа – «знатока ядов, санскрита (древний язык индусов) и других интересных предметов» (откопанного где-то Шелленбергом и составившего многообещающий гороскоп, в котором фигурировало близкое вознесение Гиммлера на верхушку высшей власти), то к менее утешительным материям – армейским донесениям, накапливавшимся у его кровати и аккуратно доставлявшимся ему мотоциклистами связи СС каждые 12 часов.
   Время от времени, до отказа накачанный медикаментами доктора Гебгардта, он делал вид, что возвращается в свою штаб-квартиру, чтобы руководить боями. Его личный распорядок дня был более чем щадящим. По утрам он поднимался в 8:30, днем после обеда спал еще 3 часа и уходил в свои покои в 9 вечера, – все совсем не так, как в рейхсканцелярии. Но, когда на Одере растаял лед, Гиммлер отказался даже от этой позы и уединился в своем любимом убежище в Хоэнлихене. Потепление сильно на него подействовало, сказал он Шелленбергу. Это было чудом. Вторым чудом (первое – нужно ли говорить? – чудесное спасение фюрера в Растенбурге), снизошедшим лично на него в этом году. И оно убедило его в существовании Всемогущего. «Бог есть, – сказал Гиммлер Шелленбергу, – и мы Его инструменты».

   Принеся духовное обновление командующему, весна на Одере пришла как раз вовремя для группы армий «Висла». Ибо 9-я армия, которая удерживала центр и большую часть протяженности реки, представляла собой беспорядочную мешанину из фольксштурма и СС, причем многие из последних были непонятными, таинственными частями, вроде 5-го горного корпуса СС Крюгера, состоявшего из албанцев и словен, или силами безопасности с малым боевым опытом. И это скопище было выставлено против регулярных войск противника. В его рядах находились и закаленные мерзавцы с Восточного фронта – Бах-Зелевски, Дирлевангер и «полицейский генерал» Рейнефарт, которых будут помнить за их роль в подавлении Варшавского восстания.
   Гудериан отмечал у себя в дневнике, что «моральный дух СС начинает давать трещины, хотя танковые части продолжали храбро сражаться, целые части СС, пользуясь их прикрытием, начинают отступать в нарушение приказа», и что теперь его все более беспокоят перспективы армейской группы рейхсфюрера, поскольку русские накопили достаточно сил, чтобы провести планомерную операцию против позиции на Одере. 18 марта он приехал в штаб-квартиру Гиммлера в Пренцлау, где застал обстановку «в совершенно хаотическом состоянии», и узнал, что Гиммлер уехал в Хоэнлихен, «внезапно заболев гриппом». Гудериан вернулся в свою машину и поехал в клинику Гебгардта, где нашел «национального вождя» сидевшим в постели, но, «очевидно, в полном здравии».
   Среди ряда сцен, стимулирующих любопытство историков к последним неделям существования Третьего рейха, последующий разговор тоже должен занимать почетное место. Белоснежная безличная больничная палата; начальник Генерального штаба в высоких сапогах и длинной защитного цвета шинели с Рыцарским крестом на шее; в пижаме, с подпухшей физиономией рейхсфюрер СС, глава полиции, главнокомандующий Внутренней армией, главнокомандующий группой армий «Висла». Как ни уважает он способности Гиммлера, сказал ему Гудериан, безусловно, «…такое количество постов не может не превышать силы одного человека». Гиммлер молчал. Возможно, теперь рейхсфюрер понял, что командовать войсками на фронте – задача не из легких. Не было ли более уместным для рейхсфюрера отказаться от командования своей армейской группой и сосредоточиться на других обязанностях?
   Гиммлер перебирал пальцами простыню. У Гудериана создалось впечатление, что он «уже не был так уверен, как в прежние времена». Затем «национальный вождь» выдвинул оправдание: «Он [Гитлер] не одобрит, если я откажусь от этого поста». Но Гудериан был на высоте положения и немедленно предложил, что сам скажет это Гитлеру от имени Гиммлера. «Национальный вождь» выразил согласие и с облегчением опустился в свои подушки, чтобы беспрепятственно размышлять о пророческих откровениях доктора Вульфа, а начальник штаба вернулся в машину и помчался обратно в Цоссен. В тот же вечер Гудериан сказал Гитлеру, что «перегруженного» рейхсфюрера следует заменить генералом Гейнрици, педантичным, профессорского склада человеком, который тогда командовал 1-й танковой армией. Гитлер, «после некоторого брюзжания», согласился, и смена караула произошла 22 марта.
   На следующий день после приезда Гудериана «национальный вождь» взбодрился и выехал, но не в свой штаб в Пренцлау, а в Берлин, «разобраться в политической обстановке». Затем, вечером 21 марта, совершенно обессилевший, он приехал в Пренцлау для передачи дел Гейнрици.
   Но в этот момент военная обстановка начала снова активизироваться, и вскоре ее невыносимое давление, усиливавшее клаустрофобию, охватившую нацистское руководство, подтолкнуло новый раунд увольнений и перераспределений обязанностей. Ибо Жуков сосредоточил 27 танковых бригад выше места слияния Варты с Одером, а Рокоссовский, развернувший почти столько же войск, достиг Балтики по обе стороны Кольберга и обстреливал Штеттин. Было очевидно, что полномасштабного наступления против позиции на Одере ждать остается недолго.
   Встреча Гиммлера и Гейнрици (который записал, что рейхсфюрер был «необычайно бледным и обрюзглым») была прервана телефонным звонком от генерала Буссе, командующего 2-й армией, который сообщил, что 2 русских плацдарма по обе стороны Кюстрина ожили и соединились друг с другом восточнее города, изолировав гарнизон. «Теперь вы командуете группой армий, – сказал Гиммлер, вручая телефонную трубку Гейнрици, – соблаговолите дать соответствующие приказы»[133].
   Но если Гиммлер был слишком поглощен – своим здоровьем, своей совестью, «глобальными вопросами» политики и примирения, – чтобы заниматься судьбой гарнизона Кюстрина, фюрер оставался на посту. Дело в том, что защитники Кюстрина были исключительно надежными войсками. Или, лучше сказать, их надежность была гарантирована судьбой, ожидавшей их от рук Красной армии. Набившиеся в город осажденные были не кто иные, как Рейнефарт и 4 батальона его корпуса армейской полиции, мундиры которых сулили им немедленную казнь, если они сдадутся. Гитлер сам занялся задачей их освобождения. Он приказал Гудериану немедленно проследить, чтобы Буссе сделал это, и, кроме того, провести отвлекающую контратаку с Франкфуртского плацдарма силами 5 дивизий.
   После некоторых проволочек 26 марта Буссе начал наступление с целью деблокирования Кюстрина. Но и он, и Гудериан отказались тратить силы на попытку бессмысленной вылазки с франкфуртского периметра. К этому моменту точки опоры русских на западном берегу Одера так быстро увеличивались, что деблокирующая группа Буссе начала страдать от сильного численного неравенства и через день была отброшена назад с тяжелыми потерями. На совещании у фюрера 27 марта Гудериану с трудом удалось защитить Буссе, несмотря на то что он часто приводил цифры потерь убитыми и ранеными в этой попытке. Начальник штаба собрался в поездку на Франкфуртскую позицию на следующий же день, чтобы посмотреть, является ли предлагаемая атака «осуществимым предложением». Однако наутро Кребс доставил Гудериану предписание фюрера, запрещавшее ему посещение фронта и вызывавшее его и Буссе на дневное совещание (вместо обычного вечернего).
   Чтобы не прерываться из-за воздушных налетов, за последнее время вошло в привычку проводить эти послеобеденные «брифинги», как их называли, в коридоре личного подземного бункера Гитлера. В 2 часа дня 28 марта в этом тесном помещении собрались Гудериан и Буссе, Кейтель, Йодль, Бургдорф, Гитлер, Борман и всевозможные адъютанты, штабные офицеры, стенографисты и охрана СС. Вскоре совещание приняло характер, который стал обычным для «бункерного периода» – истерического многостороннего состязания – кто кого перекричит. Едва Буссе начал свой доклад, как Гитлер начал прерывать его обвинениями в халатности и чуть ли не в трусости, против которых Гудериан протестовал накануне. Тогда Гудериан начал прерывать фюрера, прибегнув к необычайно сильным протестам, вызвав, в свою очередь, ропот упреков со стороны Кейтеля и Бургдорфа. Наконец Гитлер навел порядок, распустив всех, кроме Гудериана и Кейтеля. Повернувшись к Гудериану, он сказал: «Генерал-полковник, состояние вашего здоровья требует, чтобы вы немедленно взяли шестинедельный отпуск для лечения».
   С увольнением Гудериана последнее здравое и независимое влияние на руководство военными делами в Германии растаяло. Остались только «нацистские солдаты», все старавшиеся как можно лучше соответствовать идеалу в духе Браухича – «мальчиков на побегушках», слепо выполнявших непредсказуемые решения фюрера. Это еще один парадокс русской кампании, что в конце, когда Гитлер подчинил себе Генеральный штаб и окончательно подавил непослушание и невыполнение его приказов, Гитлер сам начал приобретать все те свойства, которые генералы уже давно приписывали ему и которыми они пользовались, чтобы оправдать свое вечное неподчинение.
   Ибо в апреле 1945 года Гитлер жил в мире фантазии, которую он хотел превратить в реальность, напророчив еще в 1934 Герману Раушнингу:
   «Даже если мы не сможем победить, мы повлечем за собой в небытие половину мира и не оставим никого торжествовать над Германией… Мы никогда не сдадимся, нет, никогда! Нас могут уничтожить, но, уничтоженные, мы повлечем за собой мир – мир в пламени».
   Но описывать атмосферу в Берлине как сумерки богов, как фантазию всеобщего уничтожения, где уже немыслимы здравые соображения, было бы грубым упрощением. Гитлер, конечно, был одержимым. Его «…страшное влечение к крови, как и к разрушению всего материального, казалось, даже растет, когда расплата пошла не на чужую, а на добрую арийскую монету». Такое отношение разделял Геббельс, и его афишировали (хотя, как потом показали события, ничуть не разделяя) многие из менее крупных фигур двора Гитлера.
   Были и другие, кто задумывался над тем, как спастись, и они обдумывали это по-разному. Первые, диадохи, самые близкие и более всего зависимые от фюрера: Борман, клика Фегелейна – Кальтенбруннера, Риббентроп, Кох и некоторые старшие гауляйтеры. Этим людям приходилось возлагать надежды на мудрость фюрера, новое оружие, перспективы «дипломатического переворота», что, по уверениям Риббентропа, было еще возможно. Для их личных устремлений самым важным было оставаться как можно ближе к Гитлеру и пользоваться любыми возможностями, чтобы дискредитировать своих более независимо настроенных соперников в случае, если судьба улыбнется рейху и можно будет перераспределить теплые местечки.
   Вторыми были несколько крупнейших руководителей, а именно: Гиммлер и некоторые из его приближенных в СС, такие, как Шелленберг. Они видели себя (как это ни нелепо звучит) приемлемыми в принципе фигурами для западных союзников в силу своего явного антибольшевизма и необходимыми на практике, благодаря той военной и административной силе, которую они контролировали. Можно почти не сомневаться, что именно это убеждение, равно как и тщеславие, толкали Гиммлера к приобретению столь многих дополнительных титулов и постов (точно так же, как это было идеей Бормана – вытеснить Верного Генриха из окружения Гитлера, возлагая на него все большее бремя ответственности). Успешное выполнение всех этих бесчисленных обязанностей становилось, как уже было показано, совершенно не в его силах. Вот тут и можно было бы делать весьма враждебные комментарии по этому поводу, находясь в интимном кругу фюрера.
   Третью группу в нацистской иерархии составляли технократы, военные и гражданские. Это были люди, считавшие, что они отвечают за величие Германии. Они предпочитали не вглядываться в суть (сама по себе тоже достаточно тревожная позиция), игнорировать безумную, бесчеловечную жестокость, на которой основывался этот режим, и смотреть на свой долг просто – защищать народ Германии от внешних врагов и в последнее время от непредсказуемой кровожадности указов собственной власти. В последние месяцы Третьего рейха мы видим, как эта группа – генералы Гудериан, Модель, Гейнрици, промышленник Шпеер – своими личными усилиями упорно пыталась сохранить все еще высившееся здание тысячелетнего рейха в то время, как вокруг рушился фасад государства, обнажая гнилой, изъеденный каркас.
   Пока все эти три группы концентрировались вокруг штаб-квартиры фюрера, они действовали приблизительно в одном направлении. Хотя члены каждой из них жаждали стать преемниками Гитлера, они не могли (или не осмеливались) сделать что-то реальное. С ухудшением военного положения и изоляцией Гитлера в Берлине многие начали ставить знак равенства между физическим отделением и административным бессилием. Они вскоре узнали, что «власть фюрера – магическая власть, и рука непосвященного не может осмелиться протянуться к ней, пока первосвященник не скончался», и что это – абсолютная истина, которую в тот или иной момент весны 1945 года, на свою погибель, пытались не заметить все диадохи (кроме Геббельса). Именно поэтому история гибели Германии расщепляется на три уровня. Первый – это последствия поражения в чисто военной сфере, накопившийся груз усталости и окончательный коллапс измотанных армий вдоль всего Одера; второй – цепь событий в штаб-квартире фюрера; и третий – неловкие и неуверенные попытки нескольких главных нацистов присвоить власть и использовать ее в собственных узких интересах.

   На всем протяжении марта в Берлине слышались русские пушки. По всему городу, темно-серому, разрушенному четырьмя годами воздушных бомбардировок, окутанному пеленой дождей или утопающему в тающем снеге, знаменующем отступление зимы, днем и ночью выли сирены. Порядок оставался, но закон перестал действовать, а «летучие военные суды» СС стали источником и воплощением власти. На Восток, к фронту тек непрерывный поток пополнений – из гитлерюгенда, учеников ремесленников, иностранных «бригад», выпущенных заключенных, недолеченных раненых, которые занимали свои места в расползавшемся лоскутном прикрытии против приближавшихся армий Жукова и Конева. На Западе и Паттон, и Монтгомери форсировали Рейн на последней неделе марта, и было ясно, что вермахт больше не имеет возможности оборонять идущую по меридиану линию от Северного моря и что с военной точки зрения война проиграна.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 [47] 48 49 50 51

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация