А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "План «Барбаросса». Крушение Третьего рейха. 1941–1945" (страница 45)

   Гитлер еще некоторое время кипятился в подобном духе, а затем провозгласил свое решение. Это должно быть армией СС. Здесь, в жизненно важном секторе, судьба рейха должна быть вручена партии и солдатам партии, чья верность никогда не стояла под вопросом. Далее, на пост командующего такими силами может быть только одна кандидатура: он должен быть отдан «национальному вождю», единственному офицеру рейха, которому фюрер бесконечно доверяет, самому Верному Генриху.
   Гудериан пришел в ужас. Такое решение не просто разрушало его планы на контратаку. Оно грозило уничтожить всю командную структуру, о которой уже было объявлено, ибо, управляемый «военным невеждой» (как он часто характеризовал Гиммлера), этот жизненно важный новый сектор подставит весь фронт под еще большую опасность, чем было при прежнем положении вещей.
   Верно, что в истории германской армии бывали прецеденты подобного рода, когда номинальное командование возлагалось на фиктивную фигуру, а высоко профессиональный штаб направлял его руку. Но «национальный вождь» плохо годился на роль бездействующего Гогенцоллерна. Он не будет чувствовать себя «удобно» в окружении кадровых офицеров, сказал Гитлер, и было предложено, чтобы он сам подобрал себе штаб. В качестве начальника штаба Гитлеру хотелось видеть генерал-майора СС Ламмердинга. Гудериан спорил несколько часов, но самое большее, чего он смог добиться, – это прикомандирование нескольких человек из корпуса офицеров общевойсковых штабов на «чисто административные» роли. Большинство постов заполнялось офицерами СС, «которые по большей части были одинаково не способны выполнять поставленные задачи».
   На следующий день после этого совещания, 25 января, Барандоном была намечена встреча Гудериана с Риббентропом. Начальник Генерального штаба едва ли успел поспать часа три после пережитого разгрома своих планов на перехват военной инициативы, которые должны были послужить ему трамплином для перехода к политическим вопросам. Вполне понятно, что он не скупился на детали при описании кризиса. В конце Риббентроп, которому было трудно поверить услышанному, спросил, было ли это «абсолютной правдой», и даже намекнул, что «Генеральный штаб, кажется, теряет самообладание»[125]. После дальнейшего обсуждения обстановки Гудериан напрямик спросил Риббентропа, готов ли тот вместе с ним ехать к Гитлеру и «предложить попытаться заключить перемирие по крайней мере на одном фронте». Разговор продолжался следующим образом:
   «Р и б б е н т р о п. Я не могу сделать этого. Я верный последователь фюрера. Я точно знаю, что он не желает начинать никаких дипломатических переговоров с противником, и поэтому я не могу обратиться к нему с тем, что вы предлагаете.
   Г у д е р и а н. А как вы будете себя чувствовать, если через три-четыре недели русские окажутся у ворот Берлина?
   Р и б б е н т р о п. Боже мой, вы верите, что это возможно?
   Г у д е р и а н. Это не только возможно, но, благодаря нашему теперешнему руководству, неизбежно».
   После чего Риббентроп «потерял невозмутимость». Он так и не согласился говорить с Гитлером, но, прощаясь с Гудерианом, сказал: «Послушайте, этот разговор останется между нами, не так ли?»[126]
   После ухода Гудериана министр иностранных дел, по-видимому, поразмыслил над тем, что ему было сказано. Потому ли, что он сомневался в обещании Гудериана сохранить их разговор в тайне или из чувства верности фюреру, на которое он ссылался, Риббентроп решил нарушить данное им слово и уселся, чтобы собственноручно записать содержание разговора. Он не назвал начальника штаба по имени, но написал о нем как об «офицере исключительно высокого ранга на действительной службе, в настоящее время занимающего самый ответственный пост».
   В тот вечер Гудериан случайно опоздал на совещание с Гитлером, и когда он вошел в конференц-зал, фюрер уже говорил «громко и возбужденно», как раз распространяясь на тему основного приказа № 1 (который запрещал обсуждать свою работу с какими-либо другими лицами, если такие сведения не являются необходимыми для выполнения собственных официальных обязанностей). Когда Гитлер увидел Гудериана в конце комнаты, он продолжал, «еще больше повысив голос»: «Так что, когда начальник Генерального штаба отправляется к министру иностранных дел и информирует его о положении на Востоке с целью добиться перемирия на Западе, он ни больше ни меньше как совершает государственную измену!»
   Учитывая судьбу других членов корпуса штабных офицеров, которых подозревали в совершении этого преступления в предшествующие месяцы, мы не можем не воздать должное смелости Гудериана, который не только не растерялся и не стал оправдываться, но тут же начал снова напирать на Гитлера со своими аргументами. С точки зрения его личной безопасности это оказалось самой лучшей политикой, потому что Гитлеру пришлось перейти к обороне и он категорически отказался обсуждать этот вопрос. Но не раньше того, как вначале объявил, что этот инцидент – еще один пример ненадежности профессиональных солдат, ставящих свое понимание национальных интересов превыше диктатов «верности» фюреру и партии.
   Когда поступили сводки боевых действий за день, стало очевидно, что сама сила обстоятельств с одинаковым равнодушием давит и на солдат, и на членов партии. В особенности неутешительны были сводки с фронта «национального вождя». Принятие двадцати с лишним дивизий, которые должны были поступить в соответствии с приказами по новой группе армий, оказалось непосильной нагрузкой для штаба с недостаточно компетентными работниками. Возникающие трудности приводили к локальным тактическим провалам, еще более подтачивавшим фронт. Особенно серьезным было положение 111-й танковой дивизии, которая вместе с двумя слабыми пехотными дивизиями находилась на позиции к югу от Мариенвердера на правом берегу Вислы и была застигнута врасплох возобновлением наступления русских.
   Двухдневное затишье в этом секторе было результатом одной из тех молниеносных переподчинений войск, которыми теперь так умело пользовались русские. После их соединения у Грауденца, Жуков передал командование района восточнее верхней Вислы Рокоссовскому. Рокоссовский взял три корпуса из 2-й танковой армии Богданова, направив их вдоль германского фронта из района Мазурских болот. На бумаге эта группировка имела численность свыше 3 тысяч танков. Скорее всего, износ и потери на этой четвертой неделе наступления русских уменьшили эту цифру примерно наполовину, и когда Рокоссовский начал атаку силами первого прибывшего корпуса, четырьмя танковыми бригадами, полная его численность была не более 450 Т-34. Но 111-я танковая дивизия тоже имела большой некомплект: в ней была только одна рота «пантер» неполного состава и 5 рот танков IV (с длинноствольными 75-мм пушками). В противотанковом батальоне на ходу было только 9 противотанковых орудий и 11 прицепных 88-мм пушек. Даже сделав некоторые допуски в пользу дополнительной артиллерийской поддержки, оказываемой двумя пехотными дивизиями, ясно, что у русских было преимущество 3:1 по мощности артиллерии и даже еще большее – в подвижности. Это преимущество было не настолько велико, чтобы обеспечить абсолютную гарантию успеха против решительного сопротивления, но мощь дополнительного фронтального нажима Богданова силами двух танковых бригад в последующие два дня делала такой успех почти несомненным.
   Однако быстрота реакции – это самое последнее, чего можно было ожидать от группы армий «Висла». 111-я танковая дивизия послала донесение о начале русской атаки в 4:35 утра 26 января, но весь день вела бой без всякого руководства. Гудериан отметил в своем дневнике, что служба связи Гиммлера «не функционировала» и что «начало давать себя знать отсутствие организации». Оба замечания совершенно справедливы, но эти недостатки усугублялись еще кое-чем. В день начала наступления Гиммлер решил перенести свой штаб на 60 миль назад, в Орденсбург Крёссинзе. К ночи 111-я танковая дивизия, на протяжении 14 часов лишенная всякой связи со штабом группы армий (находившимся в состоянии междуцарствия после снятия Рейнгардта и прибытия Рендулича), отошла ночью на восток, взяв в сторону. Это было сделано очень своевременно, потому что на рассвете 27 января вторая из танковых бригад Богданова начала наступление по оси, эшелонированной к северо-востоку от направления первого удара. Русские прошли через остатки арьергарда 111-й танковой дивизии и прижали обе пехотные дивизии обратно к Висле. К полудню советские танки прошли через Мариенбург, и их головные части приближались к Мюльхаузену, находящемуся менее чем в 20 милях от Балтийского моря.
   Соответствующая штабная работа и объективная оценка разведывательных данных позволила бы немцам установить две вещи. Во-первых, что наступление ведется под руководством Рокоссовского, а не Жукова; во-вторых, что оно не является продолжением продвижения на запад в Померании, а ударом по северной оси, нацеленным на блокирование немецких сил в Восточной Пруссии. Но в этот решающий день 27 января офицеры СС, находившиеся на ключевых постах в штабе армейской группы, в спешке и смятении неслись по дороге от Диршау к Орденсбургу Крёссинзе. Обстановка отнюдь не способствовала размышлениям и анализу. В результате, когда ночью Гиммлеру доложили о глубине наступления русских, он приказал эвакуировать всю позицию – всю линию, идущую с севера на юг, от Торуни до Мариенвердера. Это означало, что сильный северный «якорь» – позиция на нижней Висле – был сдан перед лицом воображаемой угрозы. Ибо в действительности русское наступление не было направлено против фронта группы армий «Висла», а шло параллельно ему. Если бы не поспешное отступление Гиммлера, русский коридор к Балтике был бы так ограничен, что можно было бы добиться вывода основной массы дивизий из Восточной Пруссии, а вместе с этим получить возможность разбить острие русского клина, проникшего на такую глубину. Но вышло так, что германский фронт снова развалился, и группу армий «Висла» оттеснили назад на позицию, где на нее навалилась ответственность за северный фланг и за жизненно важный центр.
   Бедственное положение войск «национального вождя» усугубилось одновременно произошедшими событиями на южной оконечности границы армейской группы. Здесь местность между реками Одер и Варта была защищена линией постоянных оборонительных сооружений, многие из которых были построены еще в конце 1920-х годов силами для защиты от Польши, в период перед отказом от Версальского договора. Они были хорошо распланированы и добросовестно построены, но большая часть орудий была снята и перенесена к Атлантическому валу в 1943 году. В ноябре и декабре на этой позиции были дислоцированы 4 полка фольксштурма, которые занялись расчисткой полей обстрела и кое-где установкой мин. Боевая ценность этого гарнизона, даже при наличии необходимой вооруженности этой позиции, была крайне сомнительной. Большинство составляли инвалиды и пожилые, плохо подготовленные и дисциплинированные. Они подчинялись не вермахту, а партийным чиновникам, которые сами не имели военного опыта и не блистали личной храбростью.
   Но тем не менее по числу состоявших на довольствии эта позиция и ее гарнизон выглядели удивительно солидно, и в эти тяжелые последние дни января и группа армий «Висла», и группа армий «Центр» начали надеяться на «позицию на Варте», причем одна опирала на нее свой южный фланг, а вторая – северный. Пока Познань, в 30 милях отсюда на восток, продолжала держаться, можно было думать, что волна русского наступления разобьется о город и не ударит полной силой против шаткого фольксштурма. Но к 27 января стало ясно, что колонны Жукова обтекают город и что их коммуникации, идущие по мерзлой земле, почти совсем не страдают. 28 января русские отвоевали свой первый плацдарм за Одером у Любина, и было очевидно, что в течение ближайших двух суток по «позиции на Варте» будет нанесен полновесный удар. На эту позицию был переброшен 5-й корпус СС (на самом деле разнородное сборище антипартизанских частей, недавно прибывших из Югославии). Но прежде чем он успел закрепиться, его командир, группенфюрер Вальтер Крюгер, находившийся в рекогносцировке, был захвачен русскими в плен, а в его машине была найдена карта всей позиции. На рассвете по обороне фольксштурма прокатилась атака русских, а во второй половине 30 января советские танки прошли через Швибус и Цюллихау.
   Результатом этого нового поражения стало то, что оба фланга группы армий «Висла» опять повисли в воздухе, а Шёрнеру пришлось сократить свой левый фланг. Между двумя группами армий снова открылась брешь, и было слишком мало войск, которые можно было бы выставить между надвигавшимися колоннами Жукова и Конева, наступавшими в тандеме, и восточным берегом Одера на всем его протяжении от Кюстрина до Глогау. Некоторое представление о царившем у немцев беспорядке может дать тот факт, что на аэродроме в Эльсе русские захватили 150 самолетов в рабочем состоянии, включая 119 четырехмоторных «кондоров» F-W – то есть всю численность «группы поддержки подводных лодок», которую берегли для нового наступления в Атлантике.
   Но как раз в этот момент, когда русские войска потоком вливались в перешеек между Одером и Вартой, их выступ начинал принимать классически-уязвимое очертание, которое можно было сравнить только с германским выступом, когда они заполнили излучину Дона в своем броске к Сталинграду.

   Гудериан четко знал, что следует делать. Он инстинктивно ощущал истощение русских даже в момент их побед. Он видел, какой долгий путь они прошли, как много островков сопротивления оставили за собой. Он лучше, чем кто-либо, знал, насколько хватает срока службы танковых гусениц, на какой стадии команда танка доходит до полного изнеможения, где тот уровень, ниже которого не может снижаться система снабжения.
   Понимая, как этот человек, танковый бог, борется с техническими трудностями и противниками, нельзя не почувствовать к нему уважения. Он знал, что для повышения эффективного контрудара нужно время. Однако ему приходилось сталкиваться с одним разочарованием за другим в усилиях осуществить свои планы. Первым было назначение Гиммлера командующим группой армий, которую он выбрал для выполнения задачи. Тем самым была сведена к минимуму возможность самому руководить сражением. Затем, на совещании 27 января, Гудериан получал еще один удар от Гитлера. Тот сообщал ему, что он решил направить 6-ю танковую армию (головные элементы которой должны были прибывать с Запада уже на следующий день) на освобождение Будапешта вместо использования ее на Одере. Эта тема обсуждению не подлежала. В тот вечер Гитлер не желал никого слушать, кроме начальника управления кадров армии, генерала Бургдорфа. Бургдорф принадлежал к тому презренному племени придворных, которые процветают, беззастенчиво паразитируя на настроениях и вкусах тирана, до полного забвения своих прямых служебных обязанностей. Тогда он развлекал фюрера рассказами о мерах, к которым прибегал Фридрих Великий, борясь с «ослушанием», и смаковал подробности некоторых его приговоров. Они привели Гитлера в восторг, и он воскликнул: «И люди еще воображают, что я жестокий! Хорошо было бы [среди присутствовавших было не много людей, кому бы это могло понравиться] заставить всех крупных руководителей в Германии ознакомиться с этими приговорами».
   Когда Гитлер пребывал в подобном настроении, к нему нечего было обращаться с конкретными делами. И Гудериан решил искать поддержку, второй раз за эти две недели, у представителя гражданской власти. Начальник Генерального штаба нашел в Шпеере человека и более убежденного, и более смелого в своих высказываниях, чем Риббентроп. Шпеер составил доклад, который исходил из чисто экономических реальностей и ничуть не посягал на критику военного гения фюрера. Доклад открывался категорическим заявлением – «Война проиграна». Когда Гудериан вручил его фюреру «как документ крайней важности, представляемый по неотложному требованию министра вооружения», Гитлер взглянул на первую фразу, затем подошел к сейфу, положил туда доклад и запер, не сказав ни слова. Спустя несколько дней, все еще не получив ответа, Шпеер попросил Гитлера поговорить с ним после вечернего совещания. Гитлер отказал, сказав: «Все, что он хочет, это снова говорить мне, что война проиграна и что я должен положить ей конец». После этого Шпеер вручил копию своего меморандума одному из адъютантов СС, который понес его фюреру. Не взглянув на него, Гитлер приказал адъютанту положить его к нему в сейф. Потом он повернулся к Гудериану и сказал ему: «Теперь вы можете понять, почему я теперь отказываюсь говорить с кем-либо наедине. Каждый, кто хочет поговорить со мной с глазу на глаз, всегда делает это, потому что хочет сказать мне что-нибудь неприятное. Я не могу выносить этого».
   Бездействие Гитлера на этой стадии войны было особенно досадно, потому что данные показывают, что в первые десять дней февраля русские находились в самом уязвимом положении. Развитие успеха Жукова в прорыве на Варте велось слишком малочисленными силами, и русские достигли Одера благодаря полному развалу обороны, а не своему усилию. На бумаге Жуков располагал четырьмя отдельными танковыми бригадами, но реальная численность[127] не превышала двух – около 600 танков, из которых большинство, вероятно, нуждалось в неотложном обслуживании и ремонте.
   На левом фланге Жукова находился Конев, продвинувшийся не так глубоко и встречавший менее упорное сопротивление, но имевший большую численность. Он быстро подошел вплотную к верхнему Одеру по всей его длине с танками 3-й гвардейской танковой армии Рыбалко и пехотой (52-я армия Коротеева). Но даже там русские не могли замкнуть кольцо окружения 1-й танковой и 17-й армий. Оба этих соединения были отрезаны от Харпе в районе Катовиц, но им удалось с боями проложить себе путь на юг и ускользнуть через Карпаты в последние дни января. Генералу Рыбалко также не удалось ликвидировать все немецкие плацдармы на восточном берегу Одера. Бреслау так и остался костью в горле у Конева, как и Глогау у Жукова[128].
   Еще 23 января Конев приказал Рыбалко держать оборону вдоль оси Лигниц – Бунцлау и повернуть массу своих танков назад в юго-восточном направлении, чтобы ликвидировать немецкие силы, группировавшиеся, как считали, вдоль левого берега Одера. Та же самая обеспокоенность флангами заметна в приказах Рокоссовскому и Черняховскому очистить Восточную Пруссию. Для этой цели было выделено не менее пяти мотострелковых армий, действиями которых координировал Василевский как личный представитель Ставки, тогда как у Жукова и Конева было всего только четыре армии. Удобство коммуникаций тоже сыграло свою роль, потому что было гораздо проще направлять медленно двигавшуюся пехоту на север, чем прямо на запад через опустошенные территории Польши и Померании. Но не было и сомнений в том, что эти диспозиции стали результатом политики, задуманной Ставкой до начала наступления, которой она продолжала держаться, несмотря на полученный опыт и, вероятно, вопреки рекомендациям боевых командиров.
   Та же осторожность, которая понуждала Сталина даже в самое тяжелое время сохранять в своих руках резерв из 10–20 дивизий, теперь заставляла его действовать с особой осмотрительностью. Вероятно, этому способствовали три фактора. Во-первых, само упорство сопротивления немцев в Курляндии и Венгрии могло служить признаком какого-то зловещего хитрого плана, в существование которого было куда легче поверить, чем поверить правде – безумной, отчаянной иррациональности, не нуждавшейся ни в каких планах. (Должно быть, в Ставке было много людей, помнивших свою радость осенью 1942 года оттого, что немцы принялись разрежать свою линию перед армиями Голикова и Ватутина под Воронежем.) Во-вторых, советские армии уже дважды были застигнуты врасплох, будучи чрезмерно растянутыми. Им сильно досталось от Хоссбаха в Восточной Пруссии в октябре 1944 года, и еще более серьезное поражение они понесли во время контрнаступления Манштейна в феврале 1943 года, когда немцы вновь овладели Харьковом. Причиной обеих неудач стали самонадеянность и отставание снабжения. Их стратегическое значение было непомерно преувеличено, что вызвало какой-то «комплекс неполноценности», заставлявший Ставку переоценивать возможности немцев вплоть до самого конца войны. В-третьих, в расчетах русских присутствовал политический элемент. Они считали, что, если им придется потерпеть даже небольшой отпор – например, снова отойти на территорию Польши, – их влияние за столом мирных переговоров может сильно пострадать. Западные союзники еще не начали свое наступление. Если бы русским удалось закрепиться на Одере, менее чем в 40 милях от Берлина, они могли бы позволить себе ждать, пока их соперники не пересекут Рейн, и только тогда сделать последний рывок. Проявленная немцами в Арденнском наступлении сила удивила Ставку меньше, чем Верховное командование союзных экспедиционных сил, и подтвердила их мнение, что отныне Восточный и Западный фронты должны оказывать согласованное давление.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 [45] 46 47 48 49 50 51

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация