А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "План «Барбаросса». Крушение Третьего рейха. 1941–1945" (страница 40)

   Поскольку речь шла о планомерном отступлении на 200–300 миль, нечего и удивляться, что Гитлер даже не стал его слушать. Но затем генерал-инспектор начал упорно обсуждать вопрос, который поднимал каждый старший офицер, которому посчастливилось оказаться наедине с фюрером, а именно о назначении генералиссимуса, который бы нес «полную ответственность» на Востоке. Гитлер возразил обычным аргументом, что это было бы оскорблением для Геринга, что он не может обойтись без Кейтеля и так далее. Ни один из них не мог выйти в открытую со своими мотивами: Гудериан – сказав, что он считает руководство Гитлера катастрофически некомпетентным, Гитлер – что он недостаточно доверяет армии, чтобы предоставить ей самостоятельность.
   В результате оба расстались, ничего не добившись, и, может быть, их отношения стали слегка хуже – однако не настолько, как можно представить, если бы только Гитлер мог знать, что Гудериан уже делал попытки поднять «вопрос о руководстве» с двумя главарями в собственном кругу Гитлера.
   Геббельс, за которого Гудериан взялся немедленно после провала «Цитадели», «признал, что проблема весьма щекотливая, но тем не менее обещал сделать, что сможет, в подходящее время». (На самом деле он и не думал что-либо делать.) Гудериан говорил и с Гиммлером, который оставил впечатление «непроницаемой уклончивости». (Фактически, как уже было показано и будет проиллюстрировано далее, Гиммлер соглашался с Гудерианом, но предпочитал действовать собственными способами.)
   Но из всех них Йодль был просто «убийствен»: выслушав, он без всяких комментариев просто сказал: «А у вас есть на примете верховный командующий лучше Адольфа Гитлера?»
   После недолгой передышки в середине декабря Ватутин, Конев и Малиновский возобновили давление на немцев, и Манштейн, резервы которого были распылены, начал ощущать трудности в сохранении целостности фронта. Германская линия была так растянута, что советские танки, пробив ее в одном месте, могли беспрепятственно «гулять» в тылу противника. В русском источнике рассказывается о взятии Пятихатки:
   «Все тут выглядело как гараж. Машины всех марок и моделей стояли тесными шеренгами на улицах, во дворах и вишневых садах. Они происходили из всех европейских стран. От больших семитонных «демагов», способных вместить в себя целую ремонтную мастерскую, до маленьких трехколесных «рено», от роскошных «хорьхов» до старых «ситроенов». Все были закамуфлированы. В переулках стояли длинные ряды грузовиков, груженных мукой, солью, боеприпасами, танками, горючим. Перед элеватором загружали состав, готовый к отправке. На машинах были написаны пункты назначения: Кельн, Тильзит, Кенигсберг».
   Для Манштейна теперь было необходимо выйти из излучины Днепра и отступить по меньшей мере на рубеж украинского Буга. Но его подвижные резервы были истощены, и после того, как германский фронт начал расчленяться, произошел ряд губительных боев на окружение, на исход которых Манштейн был бессилен повлиять.
   Наибольший котел образовался в районе Ковеля – Корсуня на нижнем течении Днепра, в который попали СС «Викинг» и остатки 7 других дивизий. Используя танки, Манштейну удалось пробить коридор к окруженным войскам, но сохранить его открытым можно было всего несколько часов. Леон Дегрелль, бельгиец из бригады «Валлония», описывал эти события так:
   «В этой бешеной гонке машины опрокидывались, выбрасывая на землю раненых людей. Волна советских танков обогнала первые машины и захватила более половины конвоя; эта волна катилась по повозкам, уничтожая их одну за другой на наших глазах, как спичечные коробки, давя раненых людей и умирающих лошадей… У нас была минутная передышка, пока танки застряли и пытались выбраться из груды сотен грузовиков, раздавленных их гусеницами».
   На протяжении 6 миль колонна продвигалась на юго-восток под непрерывным обстрелом, влача свой раненый хвост, от которого не отставали русские танки. Затем немцев остановила река шириной 8 и глубиной 2 метра. Уцелевшие артиллерийские расчеты первыми бросились в воду с плававшими льдинами. Берега реки были крутые, лошади тонули. Затем в воду стали бросаться люди, надеясь переплыть реку. Но едва они выбирались на другой берег, как сразу превращались в глыбы льда с примерзшей к телу одеждой. Некоторые падали замертво. Большинство солдат решали плыть без одежды. Они пытались перебросить свои вещи через реку, но часто их одежда попадала в поток. Вскоре сотни солдат, совершенно голые и красные как раки, стали заполнять берег. Многие солдаты не умели плавать. Близкие к безумию от приближения русских танков, спускавшихся по скату, стреляя по ним, они тоже бросались в ледяную воду. Некоторые спаслись от смерти, держась за деревья, которые успели срубить, но сотни – утонули. Под огнем танков тысячи и тысячи полуодетых солдат, с которых стекала ледяная вода, бежали по снегу к далеким домам Лисянки.
   Но еще более серьезной, чем поражение под Ковелем – Корсунем, была угроза на севере со стороны Ватутина и Конева. Ибо 5 февраля Ватутин взял Ровно и начал поворот своих танков на юг к верхнему Днестру и отрогам Карпат. Если он достигнет их, то расчленит войска Манштейна надвое. Тогда одна половина будет сбита в традиционный коридор между Карпатами и Припятскими болотами, а войска на рубеже Буга будут зависеть в снабжении от линий коммуникаций, идущих через Румынию.
   Все танки, оставшиеся у группы армий, были сосредоточены на севере, где напором русских две танковые армии Рауса[112] и Хубе все больше отжимались к Карпатам. Но ожидавшегося затишья во время распутицы, когда войска могли отдохнуть и заняться ремонтом, так и не последовало. Основной причиной стала повышенная мобильность русской пехоты, продвигавшейся в американских гусеничных транспортерах, а кроме того, к середине марта Коневу удалось отделить 4-ю танковую армию от 1-й, что явилось последним ударом для Манштейна.
   Представляется вероятным, что Гитлер еще до этого решил отделаться от Манштейна. Правда, к своей чести, Гитлер не выступал против него до окончания кризиса (который был вызван отказом Хубе повиноваться приказам и вести 1-ю танковую армию на запад). Манштейн был вызван в Оберзальцберг 25 марта.
   Настроение Манштейна никак не улучшилось после предшествовавшего телефонного разговора со своим начальником штаба, сообщившим, что Хубе все еще отказывается прорываться на запад, и в разговоре с Гитлером он защищался «с некоторой резкостью». Манштейн сказал, что после того, как аудиенция кончилась, он сообщил Шмундту, что Гитлер, если хочет, может получить от него заявление об отставке. Но в тот вечер Гитлер все-таки встал на сторону Манштейна против Хубе и даже согласился выделить танковый корпус СС с Запада для образования оперативной группы с целью спасения 1-й танковой армии. Ободренный этим, Манштейн немедленно «выдвинул одну-две собственные идеи относительно будущего проведения операций». По-видимому, это было последней каплей для Гитлера. Во всяком случае, Манштейн едва успел пробыть три дня у себя в штабе, как за ним прилетел «кондор», личный самолет Гитлера, чтобы доставить его в Берхтесгаден. В самолете находился и несколько встревоженный Клейст, которого тоже забрали из своего штаба. После неспокойного полета обоих фельдмаршалов ввели к Гитлеру тем же вечером (30 марта), и фюрер с необычной вежливостью, наградив их Мечами к их Рыцарским крестам, уволил обоих.
   Гитлер заявил ему (согласно Манштейну): «Сейчас самое важное – это упорно удерживать то, что у нас есть… Время для великих операций на Востоке, для которых у меня особые планы, не прошло». Модель, которого он выбрал для руководства группой армий, должен будет объехать все дивизии и выжать все возможное из войск.
   Манштейн едко ответил, «что дивизии группы армий давно уже делали все, что могут, под моим командованием и что никто не сможет добиться от них большего», и выразил убеждение, что «нам прежде всего пришлось расплачиваться за неспособность Германии поставить на карту абсолютно все, чтобы добиться победы на Востоке в 1943 году и по меньшей мере загнать противника в тупик». В разговоре с Йодлем, через некоторое время после увольнения Манштейна, Гитлер таким образом объяснил свое решение:
   «…Просто бывают два разных таланта. По-моему, у Манштейна огромный талант к операциям. Тут нет сомнений. И если бы у меня была армия, скажем, из 20 дивизий полной численности и в условиях мирного времени, я бы не мог придумать лучшего командира над ними, чем Манштейн. Он знает, как управлять ими, и добивается этого. Он будет наступать как молния – но всегда при условии, что у него есть первоклассная материальная часть, бензин, избыток боеприпасов. Если что-то ломается, он не может добиться исправления положения. Если бы мне иметь сейчас еще одну армию, я не уверен, что не поставил бы его на командование, потому что он, конечно, один из наших самых знающих командиров. Но просто это два разных таланта… Манштейн может руководить дивизиями, пока они в хорошем состоянии. Если же дивизиям было плохо, мне пришлось бы немедленно забрать их у него, он не может справляться с таким положением. Тут должен быть человек, который действует абсолютно независимо от какой-либо рутины».
   Увольнения Манштейна, Клейста и Гота отдались эхом в виде некоторых вынужденных изменений в рядах комиссариатов. Пребывавший в ненависти Кох в связи с утратой своего украинского королевства вернулся в Восточную Пруссию. Кубе, все еще увлеченный своими «блондиночками», несмотря на доносившиеся до его дворца в Минске раскаты русских орудий, однажды лег в свою постель, но вместо уютной грелки обнаружил в ней противопехотную мину. Его ноги и туловище были превращены в месиво, так что он не прожил и получаса. Лозе держался в Риге до весны 1944 года, хотя пребывал (как это видно из его писем) во все усиливавшемся нервном напряжении. Наконец признаки нависшего поражения и вероятность стать жертвой мстителей сделали его жизнь невыносимой, и он послал письмо Розенбергу, в котором заявил, что считает «своим долгом действовать самостоятельно, в соответствии с желаниями фюрера и своей собственной совестью». После этого с ним приключился нервный срыв, и он исчез где-то в Германии. Его никто не мог найти (хотя он достаточно быстро всплыл на поверхность после образования боннского правительства, чтобы подать увенчавшееся успехом прошение о назначении себе пенсии как государственному служащему).

   В недели, последовавшие после назначения Моделя, русское наступление в Западной Украине постепенно остановилось. Советские войска почти через 8 месяцев непрерывного движения вперед наконец убавили свой темп, и резервы Ставки в людях и материальной части стали направляться на Белорусские фронты Черняховского, Захарова и Рокоссовского, где шла подготовка к массированному наступлению против германского «Центра», в результате которого Красная армия подошла к берегам Вислы.
   Русское наступление началось 22 июня, и в нем участвовали 118 стрелковых и 43 танковые дивизии[113]. К концу месяца группа армий «Центр» была вытеснена из своих тщательно подготовленных оборонительных сооружений и устремилась обратно через всю Белоруссию, бросая по пути все, чтобы скорее добраться до старых оборонительных сооружений на польской границе. Моделя перебросили из группы армий «Юг» в попытке остановить разложение, но даже он мало что мог сделать с разбитыми остатками, унаследованными им от Буша. Фюрер переместил свою штаб-квартиру из Оберзальцберга в Растенбург, и, несмотря на усиливавшуюся опасность в Нормандии, все пополнения с этого момента стали направляться на Восток.
   И так мы подходим к роковому месяцу 1944 года – июлю, когда воды стали подниматься вокруг всех границ нацистской империи, грозя затопить ее, когда, по словам Шпейделя, везде стали зловеще трещать шлюзы; к 20 июля, дню покушения на Гитлера, – критической вехе в истории Третьего рейха в отношениях фюрера с армией.
   Подробности этого драматического события настолько хорошо известны и так часто описывались[114], что приводить их здесь было бы лишь повторением, за исключением тех моментов, где они оказали влияние на руководство военными действиями. Поэтому мы только ограничимся упоминаниями о неудаче со взрывом телефонной станции в Растенбурге; колебаниях и угрызениях совести заговорщиков, ждавших на Бендлерштрассе; о неспособности расстрелять Фромма и Ремера и немедленно развернуть «верный» (не преданный фюреру) берлинский гарнизон и сразу перейти к назначению самого блестящего полководца Германии начальником Генерального штаба всех сухопутных сил.
   Это назначение было сделано Гитлером, поведение которого менее чем через сутки после покушения было «удивительно спокойным». После их встречи Гудериан перешел в здание, предназначенное для ОКХ в Растенбурге, и увидел, что положение вопиюще противоречит всем прусским понятиям о порядке:
   «Я нашел здание совершенно пустым. Меня никто не встретил. Заглянув в разные комнаты, я наконец наткнулся на крепко спящего рядового по имени Риль. Я послал этого молодца, чтобы он нашел мне офицера… Затем я попытался связаться по телефону с группами армий, чтобы выяснить обстановку на фронте. В кабинете начальника штаба было три телефона, но никаких способов узнать, какой цели служит каждый. Я поднял трубку ближайшего. Ответил женский голос. Когда я назвал себя, она взвизгнула и бросила трубку…»
   Это было зловещим началом последнего периода упадка вермахта.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 [40] 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация