А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "План «Барбаросса». Крушение Третьего рейха. 1941–1945" (страница 39)

   «Поговорить с Гитлером наедине, как бы не так! В эти дни я никогда не вижу его одного. С ним все время Борман. Если бы я мог, клянусь, я бы давно обратился к Черчиллю. Вы думаете, мне нравится все это окаянное дело!»
   В этот момент Эмми Геринг, которая достаточно долго была в непосредственном окружении фюрера, чтобы чувствовать, какие разговоры уместны, а какие – равнозначны динамиту, закрыла своей белой ручкой рот Герингу и сказала: «Не будем больше говорить об этом, все хорошо кончится».

   Вернемся к наиболее загадочному вопросу из всех прочих – душевному состоянию Гитлера. Ибо в нем находилась движущая сила германской кампании на Востоке; демонический гений фюрера и в победах, и в поражении влиял на каждое изменение в судьбах сражений. В конце 1943 года три отдельных независимых фактора подействовали на ум Гитлера, исказили его и навсегда лишили гибкости, и это изменение вскоре будет проиллюстрировано последующими событиями в войне.
   Первым и самым очевидным фактором был провал операции «Цитадель». Она явилась плодом создания военных профессионалов, задумана, подготовлена и проведена офицерским корпусом. Было выбрано место, оружие, время. Единственное вмешательство Гитлера касалось стратегического уровня (и то, когда исход сражения уже был решен). Гитлер с самого начала испытывал тревогу за эту операцию. И два генерала, которым он больше всего доверял, Гудериан и Модель, разделяли его опасения. Однако против них было весомое объединенное мнение профессионалов – Кейтеля, Цейцлера, Манштейна. Результат? Полное поражение, уничтожение танкового резерва, отход к Днепру и за него.
   Недоверие Гитлера к кадровым офицерам подтвердилось наглядно и почти одновременно их поведением в Италии. Гитлер считал переворот, совершенный маршалом Бадольо, классическим примером поведения военной клики, которая без колебаний свергнет господство партии, как только потеряет уверенность в благоприятном исходе войны. В своем обращении по радио ночью 20 июля 1944 года Гитлер снова вернулся к этому, когда сказал о «попытке нанести удар в спину… как в Италии», и эта формула сравнения была подхвачена во всех приказах по частям и соединениям и без устали вдалбливалась командирами на фронтах в дни после покушения. Их преданности Гитлер никогда не доверял; их повиновение на поле боя, казалось, можно было обеспечить, только если не спускать с них глаз, ибо Гитлер не забыл 1941 год; их профессиональная компетентность, даже если им давали делать по-своему, была для него сомнительной.
   Кому же тогда мог доверять Гитлер? Он был слишком проницательным политиком, слишком восприимчивым наблюдателем человеческих слабостей, чтобы не знать о пораженчестве и интригах, кипевших в его ближайшем окружении. Лангбен и Гиммлер; Ширах и Геринг; Гудериан и Геббельс. К троим самым близким к фюреру людям делались подходы. Они не пошли на предложения, это правда, но ведь ни один из них не приказал арестовать изменников. Между августом и декабрем 1943 года состоялось пять отдельных покушений на жизнь Гитлера. Случайные обстоятельства помешали их осуществлению, и Гитлеру не докладывали ни об одном из них. Но его инстинкт говорил ему, что он в опасности; его объяснение, почему он начал войну, сказанное почти в шутку – «в любой момент меня может убить какой-нибудь безумец или преступник», – теперь звучало зловещим предупреждением. От взрыва бомбы Штауффенбер-га его отделяло менее года.
   И так, чувствуя свою все более усиливающуюся изоляцию, с тревогой сознавая огромный масштаб враждебных сил за пределами Германии, к которым добавлялись опасения и недовольство в самом рейхе, Гитлер находился в полном одиночестве. Один в том смысле, что он отдалил от себя – то ли из подозрительности, то ли от неприязни – общество и влияние (пусть мимолетное) рациональных умов. Возникший вакуум был не заполнен, но отравлен влияниями – одновременно беспокойными и зловредными. Борман, Фегелейн, астролог Вульф, доктор Морелль… много их было за кулисами, готовых использовать в собственных интересах одиночество и утрату иллюзий у фюрера. И мы видим, что с этого времени склад ума Гитлера меняет свою направленность; его уход в мир Фауста, продавшего душу дьяволу, в мир настоящего безумия, становится все заметнее по мере того, как он приближается к краю пропасти – покушению 20 июля 1944 года.
   К концу лета 1943 года моральный дух всего вермахта сверху донизу начал претерпевать постоянное изменение. Его храбрость и дисциплина не ослабли. Но надежда была подкошена, и человечность – там, где еще оставались ее следы, – угасла.
   Пришел август со своей удушливой жарой, потом сентябрь со свежими днями и вечерними туманами. Оставались позади поля прежних сражений 1941 года – Брянск, Конотоп, Полтава. Под треск пулеметов, сводивших последние счеты с местным населением, и грохот подрывных зарядов германская армия отступала по европейской части России, оставляя за собой дым пожаров, брошенную технику и кое-как засыпанные неглубокие могилы.

   Часть четвертая
   НЕМЕЗИДА

   Продолжайте сражаться вместе с нами против ненавистного большевизма, кровавого Сталина и его еврейской клики; за свободу личности, за свободу вероисповедания и совести, за отмену рабского труда, за собственность и владение ею, за свободное крестьянство на собственной земле, за социальную справедливость, за счастливое будущее ваших детей, за их право на образование и карьеру независимо от происхождения, за государственную защиту престарелых и больных…
Геббельс, январь 1945 года
   Кто заставляет нас сдерживать обещания, которые мы даем?
Гиммлер – д'Алькену

   Глава 19
   ШЛЮЗЫ ТРЕЩАТ

   Кончался октябрь. По вечерам над полями боев неподвижно громоздились те же ледяные облака, которые впервые вселили дурные предчувствия оккупантам две осени тому назад. Каждую ночь температура опускалась ниже нуля, превращая в камень липкую грязь, окаймлявшую дороги в степи. Днем под бледным солнцем поверхность оттаивала, но солнце все меньше поднималось над горизонтом, все дольше становилось темное время, и земля постепенно превращалась в бетон.
КОМАНДУЮЩИЕ И ДИСПОЗИЦИИ ВОЙСК ПРОТИВНИКОВ ВЕСНОЙ 1944 ГОДА

   С приближением зимы 1943 года германскую армию стало охватывать чувство угрюмого отчаяния, давящая уверенность, что война проиграна, но не было видно ее конца. Они все еще находились в глубине России. В отличие от зимы 1944/45 года, когда они будут охвачены героическим безумием, защищая свою родину Германию, сейчас они медленно отступали по безотрадной и враждебной местности, все время страдая от численного превосходства противника, постоянно нуждаясь в горючем и боеприпасах, непрестанно пересиливая себя и нещадно эксплуатируя технику за пределами допустимого. И всех угнетали мрачные воспоминания о том, что такое середина зимы. Майор Густав Кройц, артиллерийский офицер из 182-й дивизии, писал:
   «К концу месяца мы наконец получили пополнение, новые самоходные пушки (вероятно, это были самоходные 75-мм пушки на шасси «шкоды») численностью до батальона. Их обслуживали совсем молодые юноши с несколькими офицерами и сержантами, которые участвовали в боевых действиях в Италии. Они тут же начали жаловаться на холод. Они жгли костры днем и ночью и ломали на дрова деревянные строения, которые могли бы еще пригодиться. В одном случае мне пришлось резко поговорить с ними об этом, и один из них ответил, что термометр опустился до минус десяти и что разве это не чрезвычайный случай? Я ответил, что скоро он будет считать, что повезло, когда термометр покажет не десять, а двадцать пять ниже нуля, и что в январе будет и сорок. Это доконало беднягу, и он зарыдал».
   На протяжении второй половины 1943 года германская армия на Востоке находилась в непрерывно ухудшавшемся состоянии. За три месяца сразу после остановки операции «Цитадель» группа армий Манштейна получила только 33 тысячи новых солдат, хотя понесла потери в 133 тысячи человек. Номинальная численность снизилась даже больше, чем показывают эти цифры, потому что все войска сателлитов были выведены. Остатки итальянских сил вернулись на родину, а венгров и румын, которые теперь больше воевали друг с другом, пришлось направить на борьбу с партизанами в тылу, причем их приходилось разводить как можно дальше друг от друга.
   Положение с техникой продолжало ухудшаться, особенно в танковых частях, потому что во время навязанного Гудериану отпуска по болезни начали пренебрегать теми принципами, которые он так упорно старался внедрить в практику. Во-первых, начался возврат к прежней практике формирования все новых дивизий. Кроме опасно обманчивого впечатления о большей численности, придаваемого этой практикой боевым расписаниям на картах в рабочих кабинетах штабов, она также сажала на голодные пайки старые, закаленные дивизии на фронте, потому что львиная доля материальной части с заводов распределялась по новым соединениям. Из-за отсутствия генерал-инспектора различные подчиненные департаменты начали делать заявки на дележ промышленной продукции. СС пыталась распределять «пантеры» только по своим дивизиям; артиллеристы преуспели в направлении большей части самоходных орудий себе и зашли так далеко, что добились постановления о полном прекращении производства танка типа IV и увеличения выпуска самоходных орудий. Производство зенитного танка со счетверенной 20-мм установкой было прекращено в тот момент, когда оно уже должно было начаться, после чего перешли к разработке другого танка, со спаренной 37-мм установкой.
   А русские продолжали производить огромное количество бронетехники с минимумом вариантов. Шасси Т-34 шли с заводов в количествах до 2 тысяч ежемесячно, причем они делились почти поровну между обычными типами Т-34/85 и самоходного орудия СУ. Советская артиллерийско-техническая служба создала две новые противотанковые пушки – длинноствольную 100-миллиметровую и 122-миллиметровую, и теперь «сотку» стали устанавливать на самоходные орудия СУ вместо 85-мм пушки. Ни одна из этих новинок не имела преимуществ в начальной скорости или качестве снаряда перед немецкими вариантами 86-миллиметровой или длинноствольной 75-миллиметровой, но за счет веса снаряда достигался тот же эффект, что и при прямом попадании. Такие тяжелые снаряды ограничивали запас СУ и сильно стесняли экипаж, но численное превосходство русских, их привычка терпеть крайние неудобства и энтузиазм при виде нового оружия более чем компенсировали это.
   Немцы усиленно работали над массовым производством «пантер», и к зиме 1943/44 года большая часть трудностей, преследовавших войска во время Курской битвы, была устранена. Если сравнивать сами танки, то «пантера» превосходила Т-34/85, хотя не в такой мере, чтобы компенсировать свое относительно небольшое количество. Однако русские добились больших успехов в создании танка «Иосиф Сталин» (ИС), который, несмотря на свой небольшой вес (47 тонн), предназначался для установки на нем новой 122-мм пушки. В ИС использовалось прежнее шасси KB, но была улучшена передняя часть корпуса и увеличена башня. Хотя он не был полностью равноценен последним моделям «тигра», но его подвижность и относительно небольшой вес давали ему возможность держаться вместе со всей массой наступающих танков – что часто было недостижимо для тяжелых германских машин. Поэтому они и вынуждены были зачастую действовать самостоятельно. Далее, сосредоточиваясь на конструкции пушек и производстве шасси, русские все еще ухитрялись ограничиваться в производстве только двумя базовыми типами шасси – KB и Т-34.
   К тому же времени (конец осени 1943 года) Красная армия начала пользоваться своей долей той огромной помощи, которая шла с Запада, особенно из Соединенных Штатов. После первых, еще плохо организованных поставок начала 1942 года программа помощи стала принимать продуманную форму и играть весьма значительную роль в поддержании советской военной экономики. Русские предпочитали сами производить свое вооружение, которое почти всегда было лучше того, что предлагали им союзники[110], но не смогли бы так сконцентрировать силы на выпуске военной продукции без американской помощи, которая включала все виды сырья, от стального проката до сапожной кожи; одежда, одеяла, палатки, радиоприемники; огромное количество консервов, неприкосновенные запасы продовольствия (даже фруктовый сок!) и индивидуальные походные аптечки. Наверное, самым важным из всего были грузовики, особенно полугусеничные «уайт», благодаря которым пехота Красной армии впервые в своей истории села на машины.
   Перед немцами стояла опасная и все ухудшавшаяся перспектива. В то время как их численность и огневая мощь оставались на том же уровне или уменьшались, противник постепенно наращивал силы. Он также улучшал свою подвижность, а это обеспечивало более глубокое вклинивание и более высокий темп атак. Но самая реальная опасность для германской армии заключалась в отсутствии согласованного руководства на стратегическом уровне. Водораздел между ОКВ и ОКХ, между Йодлем и Цейцлером, впервые давший себя знать в планировании «Цитадели», теперь стал непреодолим. Единственная эффективная связь между двумя этими штабами осуществлялась только через самого Гитлера. Не было никакого общего плана, с которым могли бы сверяться командующие группами армий и в рамках которого они могли бы действовать по своему усмотрению. Даже поток директив, столь характерный для 1941-го и 1942 годов, начал иссякать, и их место заняла череда «совещаний», обычно совершенно безрезультатных, между Гитлером и отдельными командующими группами армий. Например, прежде чем удалось получить безусловное согласие Гитлера на отход к рубежу Днепра, Манштейну пришлось «совещаться» с Гитлером не менее семи раз[111]. За то время, пока Гитлер приходил к решению, едва ли можно было что-то сделать для укрепления линии, потому что ни военно-строительный отдел ОКХ, ни Кох, который управлял всеми местными ресурсами, не предоставляли ни материалов, ни рабочей силы для этих целей. Затем, в последние две недели отступления, после поездки Манштейна в Растенбург 15 сентября, произошли хаотическая путаница и спешка, когда все многочисленные учреждения рейха начали эвакуироваться и спасать все, что можно, из этого развала.
   ОКХ приказало превратить полосу шириной 15 миль вдоль восточного берега Днепра в «зону пустыни», полностью «стерилизованной» от строений, источников водоснабжения и, конечно, людей. Тем временем Геринг – через чиновников управления четырехлетнего плана, Заукель – через ГБА и Борман – через Коха и других своих назначенцев в рейхскомиссариатах пытались независимо друг от друга заграбастать все, что удавалось, как бы в выполнение общего указа, что промышленные предприятия, общественные сооружения, скот, лошади, мужчины призывного возраста не должны оставаться врагу «в пригодном состоянии».
   Однако, когда немцы благополучно перебрались на правый берег реки, им не пришлось долго чувствовать себя в безопасности. Протяженность фронта Манштейна составляла почти 450 миль. Для обороны он располагал только 37 пехотными дивизиями и 17 танковыми и гренадерскими дивизиями, многие из которых имели сокращенную численность. Рациональное распределение сил по фронту затем было нарушено решением Гитлера удерживать плацдармы в Запорожье, Днепропетровске, Кременчуге и Киеве. Последние месяцы 1943 года прошли, как и вся осень, в ряде ожесточенных локальных сражений, кумулятивный эффект которых чуть ли не безвозвратно подточил силы немцев.
   В ноябре возникла одновременно угроза Киеву и наступления русских на нижнем Днепре под Кременчугом. Только тогда Манштейну наконец удалось добиться некоторых пополнений от Гитлера. Они состояли из одной пехотной дивизии и двух перевооруженных дивизий «пантер» (14-й и 24-й), двух дивизий «пантер» из резерва ОКХ (1-й и «Лейбштандарте») и одной новой танковой дивизии «пантер» (25-й). Все эти дивизии были направлены Манштейну еще до Рождества 1943 года, но напор русских и задержки с прибытием этих дивизий из-за потери жизненно важных железнодорожных узлов западнее Киева лишили Манштейна возможности хотя бы один раз использовать их в боях. В большой излучине Днепра были достигнуты второстепенные тактические успехи, но удержать Киев оказалось невозможным, и к Новому году германская линия фронта на юге России приобрела опасное кривобокое очертание.
   Постоянное отсутствие стратегической концепции, наложившее свою печать на развертывание германской армии на Востоке в течение почти 18 месяцев после «Цитадели», должно быть целиком на совести Гитлера. Но Гитлер не мог не знать, что он делает или, скорее, что он намеревается делать. Фюрер не был самодуром Габсбургом, который передвигал свои корпуса и армии в зависимости от состояния своего пищеварения. Записи его разговоров при обсуждении отдельных тактических проблем (записи, которые в каждом случае хранились и впоследствии цитировались людьми, желавшими представить Гитлера в наихудшем свете) показывают, что он был проницателен и рационален. Но в целом проведении кампании – или, как оказалось, отступления – кажется, что Гитлер сражался в одиночку против единодушного мнения военных профессионалов. Конечно, отчасти это происходило по причине его презрения к Генеральному штабу. «Ни один генерал никогда не скажет, что он готов атаковать; и ни один командир не начнет оборонительного сражения, предварительно не оглянувшись в поисках более «короткой» линии», – возмущался Гитлер на одном из своих совещаний. Еще кажется, что Гитлер предпочитал рассматривать опыт зимы 1941 года – как самый типичный – в качестве доказательства того, что русских можно сдерживать и постепенно изматывать при условии, что прилагается достаточно «воли»; а не менее горькие опыты 1942 года рассматривались как вызванные (многие немцы до сих пор уверены в этом) стечением «исключительных» обстоятельств, вроде размещения румын на флангах. Гитлер был также одержим идеей важности пространства, хотя он редко позволял своим командирам правильно использовать его в обороне. Нет сомнений, что он позволял себе верить, что все хорошо, глядя на настенные карты ОКВ, на которых казавшиеся бесконечными восточные территории оставались между Красной армией и границами рейха. Точно так же он обманывал себя, подсчитывая дивизии «по количеству» и не обращая внимания на новое качество Красной армии, делал сравнения с 1941 годом, когда его номинальное превосходство по численности и танкам было почти таким же большим.
   Еще у него имелась склонность слишком безоглядно полагаться на военное уравнение «пространство равно времени». В глубине души он уже был убежден, что ведет оборонительную войну. В декабре 1943 года, почти за год до того, как это стало лейтмотивом выступлений Геббельса, Гитлер сказал Манштейну, что коалиция развалится в результате внутренних трений. Стратегической целью Гитлера было создать условия, при которых коалиция лишится уверенности в достижении единства между отдельными участниками. Тогда можно понять его решимость заставить союзников сражаться за каждую пядь – даже там, где это противоречит чисто военным принципам. Однако, преследуя эту цель, Гитлер не был всегда последователен. Ибо подобно тому, как в 1944 году, считая американцев слабейшим звеном в коалиции, он обнажил Восточный фронт, чтобы громить их в Арденнском наступлении, так и в 1943 году он был готов разредить фронт на Востоке, чтобы сосредоточить достаточно сил на Западе и сбросить их в море. Но когда Гудериан, согласный в принципе с этой стратегией, пытался убедить Гитлера, что это можно безопасно выполнить только при условии, что вначале Восточный фронт будет намеренно сокращен в длине, а не только в силах, Гитлер не стал его и слушать.
   Это вызывает тем больше удивления, если вспомнить, что из всех генералов Гитлер больше всех уважал Гудериана и дольше всех доверял ему. Гудериан описывал, как они вдвоем завтракали в начале января 1944 года:
   «…За маленьким круглым столом в темноватой комнате мы были одни… Только его овчарка Блонди лежала там. Гитлер время от времени давал ей кусочки черствого хлеба. Линге, слуга, который подавал нам, молча входил и выходил. Это был редкий случай, когда можно было подступиться к фюреру, а может быть, и решить щекотливые вопросы…»
   Но когда Гудериан попытался убедить Гитлера, что следует разрешить немедленное начало работ на линии мощных укреплений в Польше, он понял, что «расшевелил гнездо шершней». Гитлер вначале заявил, что является «величайшим строителем фортификаций всех времен», а затем стал утверждать, что железнодорожная система не справится с перевозкой материалов, требующихся для таких работ, помимо текущего обеспечения нужд фронта. «И, как обычно, он стал сыпать точной статистикой, которую его слушатель в этот момент не был в состоянии опровергнуть». Гудериан, со свойственной ему откровенностью, объяснил, что думает организовать линию гораздо дальше на западе, по Бугу и Неману, и поскольку железнодорожные пробки начинаются только к востоку от Брест-Литовска, это возражение Гитлера сюда не относится.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 [39] 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация