А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "План «Барбаросса». Крушение Третьего рейха. 1941–1945" (страница 28)

   Сам Манштейн знал, что времени не остается. Русская перегруппировка, его собственная слабость, угроза резкого стратегического изменения в каком-нибудь другом секторе фронта – все это делало невозможным далее откладывать попытку деблокирования. 10 декабря он сообщил Паулюсу, что атака начнется в последующие 24 часа, и 12-го Гот пересек исходный рубеж, имея во главе 23-ю танковую дивизию. Операция «Зимняя буря» началась.
   В острие наступательного клина колонны находился 57-й танковый корпус с частями двух полевых дивизий люфтваффе, а ее фланги защищали переформированные остатки 4-й румынской армии. В арьергарде находилось огромное количество всякого транспорта – грузовики французского, чешского, русского производства, английские «бедфорды» и американские «дженерал моторе», захваченные летом, сельскохозяйственные трактора с прицепами, реквизированные находчивым полковником Финкхом. Они везли три тысячи тонн грузов, которые должны были быть доставлены через коридор для снабжения 6-й армии.
   В течение 13-го и 14 декабря продвижение шло хорошо. Подход охранялся русской 51-й армией, численность которой стала наполовину меньше после прорыва в ноябре. Три танковые бригады были переброшены для атаки на Нижне-Чирский плацдарм, и по периметру осады была добавлена артиллерия. Встречая лишь легкое сопротивление, немецкие танки катились вперед, делая около 12 миль в день. Земля полностью замерзла и была покрыта льдом и небольшим слоем снега. При первом взгляде местность казалась совершенно плоской, без возвышенностей или какого-нибудь укрытия. Но на самом деле она была испещрена сетью глубоких и узких оврагов, занесенных снегом. В них залегли группы русских стрелков, по численности иногда до батальона, с полным комплектом тяжелого вооружения. Днем в этих оврагах держала своих лошадей кавалерия, укрыв их от леденящих ветров, а ночью совершала налеты на немцев. Иногда – обычно по вечерам или на рассвете – отдельные группы танков Т-34 атаковали колонну, задерживая ее на несколько часов. Свинцовое небо с низкой облачностью не давало люфтваффе поднимать с аэродромов свои штурмовики, и у Гота не было никакой уверенности в том, что он не наткнется на полномасштабную контратаку. В 10–15 милях в арьергарде саперы изо всех сил старались не давать большому рыхлому «хвосту» из 800 груженых грузовиков слишком сильно отставать от своей бронированной головы.
   К 17 декабря головные танки 6-й танковой дивизии достигли Аксая. Ширина реки 70 футов. Лед на ней выдерживал пехоту, но был слишком ненадежен для танка. Имелись два моста – у Шестакова и Ромашкина, где реку пересекала железная дорога, идущая с Кавказа. Ночью был слышен орудийный огонь с фронта окружения, в 35 милях к северу.
   В своем штабе в Старом Черкасске Жуков дважды в день получал донесения о движении колонны Гота. Нельзя сказать, что он смотрел на это спокойно – особенно в свете постоянной склонности русских военачальников вообще, и Ставки в частности, переоценивать возможности немцев. Эта тенденция сохранялась вплоть до последних дней войны. Но единственными принятыми локальными мерами против этой угрозы было направление около 130 танков, одной механизированной и одной танковой бригад и двух пехотных дивизий (каждая с полным комплектом танков и артиллерии поддержки) для обороны переправ через Аксай.
   Но русские твердо решили не отвлекаться от своей главной цели – 6-й армии. Как только они затянули петлю вокруг Сталинграда и приступили к выполнению задачи сокрушить попытки немцев деблокировать его, они начали передислоцироваться вдоль Чира. Это показывало, что они ожидали угрозу с самого очевидного направления – с плацдарма у Нижне-Чирской. Подлинной темой русского стратегического планирования теперь, когда они уверенно чувствовали себя относительно Сталинграда, был их второй удар, цель которого была еще масштабнее, чем изоляция 6-й армии, а именно – разгром южного крыла немецких войск. Но русские отказались от этого слишком очевидного хода. Они понимали, что удар вдоль восточного берега Дона «будет слишком ограничен особенностями местности, уязвим на обоих флангах и будет находиться под угрозой двухстороннего охвата противника со стороны Ростова и с Кавказа. Непредсказуемая в черноморском регионе оттепель вообще ограничит массовые операции». (То, что это было здравое соображение, подтверждается трудностями, которые испытал немецкий 57-й танковый корпус в движении на север.)
   Представляется вероятным, что Ставка испытывала некоторую тревогу за центральный сектор, где царило затишье на протяжении года, и считала, что удар в стык южного и центрального германских секторов даст ее силам больше простора и поможет оттянуть любые немецкие резервы, которые могут там накапливаться. С этой целью она сосредоточила две армейские группы под командованием генералов Голикова и Ватутина и ввела в них три последних армии из резерва.
   Выбранный для атаки участок – протяженность фронта около 30 миль по обе стороны Донского плацдарма у Верхнего Мамона – оборонялся в основном итальянцами[83]. В полосе боевых действий оставалась только одна немецкая дивизия (298-я) и два батальона другой дивизии (62-й) у Кантемировки. Подвижный резерв (27-я танковая дивизия) был слабой частью, так как он был оснащен отремонтированными и восстановленными танками в мастерских в Миллерове. Лед на Дону был таким толстым, что русские танки могли двигаться по нему где угодно, а густой туман покрыл днем все поле боя, усилив панику и смятение незадачливых итальянцев.
   Вечером, когда в штаб Манштейна стали поступать первые связные донесения, стало ясно, что произошло что-то крайне серьезное. Тот район не находился в непосредственной ответственности Манштейна, потому что атака была направлена против правого фланга группы армий «Б», но одного взгляда на крупномасштабную карту было довольно, чтобы усмотреть угрозу, которую этот новый удар русских нес и для группы армий «Дон» и для каждого солдата на Кавказе. В телефонном разговоре той же ночью Вейхс сказал Манштейну, что он ввел в бой всю 27-ю танковую дивизию на западном конце русского прорыва, но пока не получил «никаких сообщений о том, как обстоят у них дела». (Через два дня в дивизии осталось на ходу лишь 8 танков.) Вейхс также просил, чтобы оперативную группировку Холлидта оттянули назад и к западу, чтобы прикрыть часть разбитого фланга его собственной группы армий.
   В эти критические дни Манштейн все больше напоминал шахматиста на сеансе одновременной игры, проигрывавшего на всех досках. Итальянцы были разбиты под Воронежем, позиция немцев на нижнем Чире начала крошиться. Пока 11-я танковая дивизия ждала, припав к земле и укрыв танки по корпус в складках местности вокруг Нижне-Калиновского плацдарма, русские бросили четыре стрелковые дивизии против слабого плацдарма восточнее Дона у Нижне-Чирской и оттеснили немцев обратно на западный берег. В тот же вечер они переправились значительными силами по обе стороны Лисинской, а на следующее утро бросили отдельную танковую бригаду и целый моторизованный корпус (94-й) против 7-й полевой дивизии люфтваффе[84] под Обливской. Балк снова поднял усталую 11-ю танковую дивизию и повел ее на запад, чтобы справиться с самым серьезным из всех новых вклиниваний.
   Но теперь уже было ясно, что всякая мысль о наступлении 48-го танкового корпуса для поддержки деблокирования Гота стала невозможной. Простой численный перевес у русских выдавливал оперативную группу Холлидта из Чирского выступа, и уже просматривалась его полная эвакуация.
   Единственный лучик света пришел с дальнего восточного конца фронта. Утром 18 декабря Манштейн получил донесение от Гота, в котором говорилось, что 17-я танковая дивизия прибыла на рубеж и сосредоточивается на месте. Это означало, что 4-я танковая армия теперь имела три танковые дивизии с поддерживающими их элементами и была значительно сильнее, чем любая часть русских. Если бы ей удалось взломать кольцо окружения вокруг Сталинграда и освободить 11 дивизий 6-й армии, весь баланс сил мог еще если не перевернуться, то почти сровняться. Манштейн знал, что усилия русских на всех других фронтах сразу ослабнут, если они поверят, что их главная добыча ускользает у них из рук. Но наступать вместе с Готом, когда его собственный северо-восточный фланг разваливался по всей своей длине в 200 миль, было бы огромным риском. Причем таким, где вся ответственность ложилась бы целиком на него. Ни ОКХ, ни Гитлер, даже ни Паулюс не проявляли особого интереса к этому плану и не осознавали всю неотложность решения.
   Но здесь и был камень преткновения: 4-я танковая армия в одиночку никак не могла пробиться прямо к руинам города. Паулюс также должен был взаимодействовать, сосредоточить всю массу своих 200 тысяч человек против одной точки внутреннего фронта окружения и прорваться в этом месте. Однако когда его просили сделать это или просили о его мнении, Паулюс уклонился от ответа.
   В свете такого безответственного отношения 18 декабря Манштейн обратился непосредственно к Цейцлеру в ОКХ, прося, чтобы он «предпринял немедленные шаги для обеспечения прорыва 6-й армии навстречу 4-й танковой армии». В этот же вечер начальник разведки группы армий «Дон», майор Айсман, был направлен в котел, чтобы передать мнение Манштейна о том, как должна быть проведена эта операция.
   Не требуется особого воображения, чтобы представить то драматическое напряжение, которое сопутствовало этому путешествию. Айсман был одним из последних посланцев, проникших через кольцо окружения, пока еще сохранялась надежда на спасение. Ночью он приехал из Новочеркасска в Морозовск и вылетел с аэродрома на «физелер шторхе» за час до рассвета.
   Айсман приземлился в Гумраке в 7:50 утра 19 декабря, и его немедленно отвезли в штаб к Паулюсу. Кроме Паулюса и его начальника штаба Шмидта, присутствовали командиры двух корпусов, начальник оперативного отдела и генерал-квартирмейстер 6-й армии. Айсман изложил взгляды Манштейна со всей силой убеждения, но Паулюс ограничился высказыванием, что он «не остался глух». Затем Паулюс подчеркнул «масштаб трудностей и риска, заключавшихся в плане, который ему представили». Через несколько мгновений на сцену выступили начальник оперативного отдела и генерал-квартирмейстер, и каждый произнес свои реплики, по сути повторив слова своего шефа. Но в конце, когда дело дошло до высказывания личных мнений, каждый заявил: «…B создавшихся обстоятельствах совершенно необходимо попытаться совершить прорыв как можно скорее, и он осуществим».
   Однако последнее слово было за начальником штаба Паулюса, генерал-майором Артуром Шмидтом. Он был убежденным нацистом и человеком сильного характера. Несомненно, что он оказывал большое влияние на Паулюса, играя роль «совести партии», всегда стоявшей у него за плечом. «Как раз сейчас нельзя идти на прорыв, – сказал он Айсману. – Такое решение будет означать признание поражения. 6-я армия все еще будет на своих позициях на Пасху. Все, что вы там должны делать, это лучше снабжать ее».
   Совещание тянулось весь день. Стены помещения то и дело вздрагивали от обстрела. Подали очень плохой обед. Своим мрачным и недовольным слушателям Айсман пытался доказать, что прорыв необходим «с точки зрения операции в целом». Что касается снабжения по воздуху, то, «…хотя группа армий делает все, что в ее силах, на нее нельзя возлагать вину, если погода фактически обрывает воздушное сообщение, а достать транспортные машины, как фокусник из шляпы, она не может». Паулюс не поддавался убеждениям. Скорее даже в течение дня он становился все более непоколебимым, потому что, в конце концов, он отпустил Айсмана, сказав, что прорыв является «полной невозможностью» и что в любом случае сдача Сталинграда запрещена приказом фюрера.
   Прежде чем вернулся Айсман, 19 декабря Манштейн получил сообщение о том, что Гот форсировал Аксай и проник вглубь до реки Мышкова. Когда же его начальник разведки сказал ему об отказе Паулюса взаимодействовать, Манштейн вначале подумал о том, чтобы снять его и Шмидта и заменить их или людьми из своего штаба, или назначить на их места его командиров корпусов. Но времени было очень мало, и он не сделал этого, зная, насколько мала вероятность утверждения такого назначения в ОКХ, а тем более Гитлером.
   В тот же день в 14:35 Манштейн передал Цейцлеру по буквопечатающему аппарату сообщение: «Я считаю сейчас, что прорыв на юго-запад является последним возможным средством сохранения по крайней мере основной массы войск и все еще подвижных элементов 6-й армии». Он прождал до шести вечера, а затем, все еще не получив ответа, сообщил по буквопечатающему аппарату непосредственно Паулюсу: «6-я армия должна начать атаку «Зимняя буря» как можно скорее» и «Необходимо, чтобы операция «Удар грома» последовала немедленно за атакой «Зимней бури».
   В последующие сутки Паулюс несколько раз сносился с Новочеркасском по ВЧ. Вначале он сказал, что перегруппировка для атаки потребует не менее шести дней; затем, что сама эта перегруппировка повлечет серьезный, возможно, совершенно неоправданный риск в северном и западном секторах фронта. Затем снова, что «…общая ослабленность войск и уменьшенная подвижность частей после забоя лошадей на мясо делают крайне невероятным успех такого трудного и рискованного шага, особенно совершаемого в условиях сильного холода».
   Наконец, когда все его возражения были сначала терпеливо, потом твердо и резко отметены, Паулюс выложил свою козырную карту. Невозможно выполнить продвижение в предписанные приказом сроки, заявил он, так как он не сможет покрыть расстояние в 30 миль, поскольку бензина у него хватит только на 20. (Однако в реальности горючего всегда бывает больше, чем в отчетах, и, по собственному признанию Паулюса, он мог бы пройти это расстояние, взяв с собой на 30 процентов машин меньше. Самый факт, что подобное возражение могло быть выставлено в качестве весомого в момент такого кризиса, показывает, что Паулюс на самом деле не намеревался двигаться с места.)
   Тем временем положение на других шахматных досках в игре Манштейна все более ухудшалось. Отход оперативной группировки Холлидта все ускорялся и грозил в течение нескольких дней обнажить аэродромы, с которых осуществлялось снабжение окруженных войск. Гот также докладывал о внезапном усилении сопротивления. В русской 51-й армии, сражавшейся против него, был идентифицирован новый русский танковый корпус (13-й) вместе со стрелковой дивизией и отдельной танковой бригадой.
   Во второй половине 21 декабря Манштейн говорил по прямой телефонной линии с Растенбургом, в последней попытке убеждая Гитлера, что 6-я армия должна свертывать лагерь и пробиваться на юг, но безуспешно. «Я не могу понять, о чем вы говорите, – сказал Гитлер. – У Паулюса бензина хватит на 15, самое большее 20 миль. Он сам говорит, что теперь не может вырваться».
   Следовательно, начинался тупик сталинградской проблемы. Все старания Манштейна оказались ненужными, и теперь весь риск обрушивался на его голову. Его лучшие танковые силы остались стоять наготове далеко в степях, на восточной оконечности фронта, обремененные громадным и уязвимым обозом со снабжением. Пехота была почти полностью разбита – чуть ли не четверть миллиона человек. И вдоль всего его северо-восточного фланга, на протяжении почти 200 миль, группа армий «Дон» в беспорядке отступала. Этот момент стал для германского оружия самым тяжелым временем с начала Восточной кампании.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 [28] 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация