А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "План «Барбаросса». Крушение Третьего рейха. 1941–1945" (страница 24)

   Сначала пишет немец:
   «16 сентября. Наш батальон плюс танки атакует элеватор, из которого вырывается дым, – в нем горит зерно, по-видимому, русские сами подожгли его. Варварство. Батальон несет тяжелые потери. В каждой роте осталось не более 60 человек. На элеваторе находятся не люди, а дьяволы, которых не берут ни пламя, ни пули.
   18 сентября. Продолжается бой внутри элеватора. Русские внутри – обреченные люди; батальонный командир сказал: «Комиссары приказали им умереть в элеваторе».
   Если все здания в Сталинграде так защищают, тогда никто из наших солдат не вернется в Германию. Сегодня получил письмо от Эльзы. Она ждет меня домой после победы.
   20 сентября. Бой за элеватор все еще продолжается. Русские стреляют со всех сторон. Мы остаемся в нашем подвале; на улицу нельзя показаться. Старшину Нушке убили сегодня, когда он перебегал улицу. Бедняга, у него трое детей.
   22 сентября. Сопротивление русских в элеваторе сломлено. Наши войска наступают по направлению к Волге. В здании элеватора мы нашли 40 трупов. Половина из них в морской форме – морские дьяволы. Взяли одного пленного, тяжело раненного, который не мог говорить или притворялся».
   Этим «тяжело раненным» пленным был Андрей Хозяинов, из бригады морской пехоты, и его рассказ передает впечатление о характере уличных боев в Сталинграде, где личная храбрость и стойкость нескольких рядовых и младшего сержантского состава, часто отрезанных от своих и считавшихся пропавшими без вести, могли повлиять на весь ход сражения:
   «Наша бригада североморцев переправилась через Волгу в ночь на 17 сентября и уже на рассвете вступила в бой с фашистскими захватчиками. Помню, как в ночь на 18-е сентября, после жаркого боя, меня вызвали на командный пункт батальона и дали приказ: добраться с пулеметным взводом до элеватора и вместе с оборонявшимся там подразделением удержать его в своих руках во что бы то ни стало. Той же ночью мы достигли указанного пункта и представились начальнику гарнизона. В это время элеватор оборонялся батальоном гвардейцев численностью не более 30–35 человек вместе с тяжело и легко раненными, которых не успели еще отправить в тыл.
   Гвардейцы были очень рады нашему прибытию, сразу посыпались веселые шутки и реплики. У нас имелись два станковых и один ручной пулемет, два противотанковых ружья, три автомата и радиостанция.
   18-го на рассвете с южной стороны элеватора появился фашистский танк с белым флагом. «Что случилось?» – подумали мы. Из танка показались двое: один фашистский офицер, другой – переводчик. Офицер через переводчика начал уговаривать нас, чтобы мы сдались «доблестной» немецкой армии, так как оборона бесполезна и нам больше не следует тут сидеть. «Освободите скорее элеватор, – увещевал нас гитлеровец. – В случае отказа пощады не будет. Через час начнем бомбить и раздавим вас».
   «Вот нахалы!» – подумали мы и тут же дали короткий ответ фашистскому лейтенанту: «Передай по радио всем фашистам, чтобы катились на легком катере… к такой-то матери… А парламентеры могут отправляться обратно, но только пешком».
   Фашистский танк попытался было ретироваться, но тут же залпом двух наших противотанковых ружей был остановлен.
   Вскоре с южной и с западной сторон в атаку на элеватор пошли танки и пехота противника численностью примерно раз в десять больше нас. За первой отбитой атакой началась вторая, за ней третья, а над элеватором висела «рама» – самолет-разведчик. Он корректировал огонь и сообщал обстановку в нашем районе. Всего 18 сентября было отбито девять атак.
   Мы очень берегли боеприпасы, так как подносить их было трудно и далеко.
   В элеваторе горела пшеница, в пулеметах вода испарялась, раненые просили пить, но воды близко не было. Так мы отбивались трое суток – день и ночь. Жара, дым, жажда, у всех потрескались губы. Днем многие из нас забирались на верхние точки элеватора и оттуда вели огонь по фашистам, а на ночь спускались вниз и занимали круговую оборону. Наша радиостанция в первый же день вышла из строя. Мы лишились связи со своими частями.
   Но вот наступило 20 сентября. В полдень с южной и западной сторон элеватора подошло 12 вражеских танков. Противотанковые ружья у нас были уже без боеприпасов, гранат также не осталось ни одной. Танки подошли к элеватору с двух сторон и начали почти в упор расстреливать наш гарнизон. Однако никто не дрогнул. Из пулеметов и автоматов мы били по пехоте, не давая ей ворваться внутрь элеватора. Но вот снарядом разорвало «максим» вместе с пулеметчиком, а в другом отсеке осколком пробило кожух второго «максима» и погнуло ствол. Остался один ручной пулемет.
   От взрывов в куски разлетался бетон, пшеница горела. В пыли и дыму мы не видели друг друга, но ободряли криками: «Ура! Полундра!»
   Вскоре из-за танков появились фашистские автоматчики. Их было около 200. В атаку они шли очень осторожно, бросая впереди себя гранаты. Нам удавалось подхватывать гранаты на лету и швырять их обратно.
   В западной стороне элеватора фашистам все же удалось проникнуть внутрь здания, но отсеки, занятые ими, были тут же блокированы нашим огнем.
   Бой разгорался внутри здания. Мы чувствовали и слышали шаги и дыхание вражеских солдат, но из-за дыма видеть их не могли. Бились на слух.
   Вечером при короткой передышке подсчитали боеприпасы. Их оказалось немного: патронов на ручной пулемет – полтора диска, на каждый автомат – по 20–25 и на винтовку – по 8–10 штук.
   Обороняться с таким количеством боеприпасов было невозможно. Мы были окружены. Решили пробиваться на южный участок, в район Бекетовки, так как с востока и северной стороны элеватора курсировали танки противника.
   В ночь на 21 сентября под прикрытием одного ручного пулемета мы двинулись в путь. Первое время дело шло успешно, фашисты тут нас не ожидали. Миновав балку и железнодорожное полотно, мы наткнулись на минометную батарею противника, которая только что под покровом темноты начала устанавливаться на позицию.
   Помню, мы опрокинули с ходу три миномета и вагонетку с минами. Фашисты разбежались, оставив на месте семь убитых минометчиков, побросав не только оружие, но и хлеб и воду. А мы изнемогали от жажды. «Пить! Пить!» – только и было на уме. В темноте напились досыта. Потом закусили захваченным у немцев хлебом и двинулись дальше. Но, увы, дальнейшей судьбы своих товарищей я не знаю, ибо сам пришел в память только 25-го или 26 сентября в темном сыром подвале, точно облитый каким-то мазутом. Без гимнастерки, правая нога без сапога. Руки и ноги совершенно не слушались, в голове шумело.
   Открылась дверь, и при ярком солнечном свете я увидел автоматчика в черной форме. На левом рукаве нарисован череп. Я понял, что нахожусь в лапах противника…»

   Немецкое наступление, так блестяще начавшееся, которое за несколько недолгих недель подтвердило способность вермахта потрясти весь мир и расширило границы рейха до самой дальней точки, теперь, вне всяких сомнений, прочно завязло. В течение почти двух месяцев на картах не появлялось никаких изменений.
   Министерство пропаганды утверждало, что происходит «величайшая битва на выносливость, которую когда-либо видел мир», и ежедневно публиковало цифры, показывавшие обескровливание Советов. Независимо от того, верили ли им немцы или нет, факты были совсем другими. Немцы, а не Красная армия, были вынуждены не раз повышать свои ставки.
   С тем же хладнокровием, с каким Жуков отказывался ввести в бой сибирский резерв, пока исход битвы за Москву не стал ясен, он давал минимум подкреплений 62-й армии. За два критических месяца, с 1 сентября до 1 ноября, только 5 стрелковых дивизий были присланы из-за Волги – едва достаточно, чтобы покрыть «убыль». Но за этот период из призывников были подготовлены 27 свежих стрелковых дивизий, новая материальная часть и кадровый состав из закаленных офицеров и сержантов. Они были сосредоточены в районе между Поворином и Саратовом, где завершалась их подготовка и откуда часть их попеременно направлялась в центральный сектор на короткие сроки для получения боевого опыта. Результатом было то, что, пока немцы медленно расточали свои дивизии, теряя людей, Красная армия наращивала резерв людей и танков.
   К чувству разочарования из-за остановки перед такой близкой (как казалось бы) победой вскоре добавились дурные предчувствия, которые усиливались с каждой неделей из-за того, что армия так и оставалась на той же позиции. «Дни снова становились все короче, и по утрам воздух был совсем холодным. Неужели нам придется сражаться еще одну ужасную зиму? Я думаю, именно это стояло за нашими усилиями. Многие из нас чувствовали, что за это можно отдать что угодно, любую цену, если бы только мы могли кончить до зимы».
   Если в настроениях солдат преобладали то ярость, то уныние, на более высоком уровне в группе армий разыгрывались конфликты личностей и звучали обвинения. Первыми поплатились два танковых генерала, Витерсгейм и Шведлер. Суть их нареканий заключалась в том, что танковые дивизии изнашиваются в операциях, к которым они совершенно не приспособлены, и что после еще нескольких недель уличных боев они станут не способны выполнять свою главную задачу – вести бои с танками противника в маневренных операциях. Однако рамки военного этикета не позволяли командирам корпусов, какими бы заслуженными они ни были, протестовать против стратегических решений, и каждый предпочел высказывать несогласие по более узким тактическим вопросам.
   Генерал фон Витерсгейм командовал 14-м танковым корпусом, который первым из всех немецких частей прорвался к Волге у рынка в августе. Его ни в коем случае нельзя обвинить в робости, потому что он провел свой корпус через Северную Францию в 1940 году по пятам Гудериана и был одним из немногих офицеров в германской армии, стоявших за дальнейшее наступление через Маас. Витерсгейм сказал Паулюсу, что артиллерийский огонь русских с обеих сторон коридора наносит такой урон его танкам, что их следовало бы отвести назад и держать коридор открытым силами пехоты. Он был уволен и отослан в Германию, где закончил свою военную карьеру рядовым фольксштурма в Померании.
   Генерал фон Шведлер командовал 4-м танковым корпусом и возглавлял южную часть войск в контрударе против наступления Тимошенко на Харьков в мае. Его случай интересен тем, что он был первым генералом, предупреждавшим об опасности сосредоточения всех танков на острие главного удара, ставшего тупиком, и об уязвимости со стороны русской атаки с флангов[75]. Но осенью 1942 года идея атаки русских рассматривалась как «пораженческая», и Шведлер тоже был уволен.
   Затем покатилась голова генерал-полковника Листа, главнокомандующего группой армий «А». После первого броска через Кубань, когда 1-я танковая армия к концу августа подошла к Моздоку, фронт германского наступления замер вдоль контура Кавказского хребта и реки Терек. Сыграли роль различные факторы, а именно перенацеливание бомбардировщиков Рихтгофена на Сталинград и активизация русских в обороне. Клейст отмечал:
   «На ранних этапах… я встречал плохо организованное сопротивление. Как только силы русских оказывались обойденными, большая их часть, казалось, больше думала о том, как добраться к себе домой, чем продолжать драться. Теперь было совсем не так, как в 1941 году. Но когда мы проникли в район Кавказа, войска, которые мы встретили, были местными, и они сражались упорнее, потому что воевали, защищая собственные дома. Их упорное сопротивление было тем более эффективно, потому что условия местности были так трудны».
   В результате первый план овладения нефтеносными районами был изменен, и ОКВ приказало Листу преодолеть Малый Кавказ у западной оконечности и захватить Туапсе. Подкрепления, среди которых были три горные дивизии, особенно ценные для Клейста, вместо этого были переданы 17-й армии. Если бы его наступление увенчалось успехом, немцы прорвались бы через Кавказские горы в их самой нижней точке и захватом Батуми смогли бы интернировать Черноморский флот, обеспечить безопасность Крыма и дружественный нейтралитет Турции. Но на деле одна трудность громоздилась на другую, и, несмотря на получение подкреплений, Лист мало продвинулся. В сентябре Йодль был прислан как представитель ОКВ в штаб Листа, чтобы сообщить ему о «нетерпении фюрера» и попытаться ускорить наступление.
   Но Йодль вернулся с плохими вестями.
   Лист действовал в точности с указаниями фюрера, но сопротивление русских было ожесточенным. Кроме того, условия местности были крайне трудны.
   Варлимон утверждает, что Йодль отвечал на упреки Гитлера (и если так, то, безусловно, это происходило в первый и в последний раз), указывая на то, что Гитлер своими собственными приказами заставил Листа наступать по широко растянутому фронту. Результатом объяснения был «взрыв», и Йодль попал в немилость.
   В дальнейшем Гитлер полностью изменил своим повседневным привычкам. С этого времени он не присутствовал за общим столом со своим окружением, что раньше бывало дважды в день. Теперь он редко выходил днем из своих помещений, даже для ежедневных докладов о военной обстановке, которые пришлось делать перед ним в его собственном бункере в присутствии очень ограниченного числа лиц. Он подчеркнуто отказывался обмениваться рукопожатиями с любым генералом из ОКВ и приказал заменить Йодля другим офицером.
   На деле заместителя Йодля так и не назначили, и начальник штаба ОКВ вскоре опять оказался в фаворе, усвоив урок, заключавшийся в том, как он признавался Варлимону, что «диктатору, в силу психологической необходимости, никогда не следует напоминать о его собственных ошибках, он должен сохранять уверенность в себе, это главный источник его диктаторской силы».
   Тем не менее этот «другой офицер» вскоре был поставлен в известность о возможности замены Йодля на его посту. Результаты этого мы увидим далее.
   Но прежде чем прослеживать эту линию личных интересов и интриг, нужно поведать об истории еще одного увольнения и влиянии его на руководство штабом фюрера. Отношения между Гитлером и Гальдером стали непрерывно ухудшаться после ухода гибкого Браухича, который служил буфером между неистовством Гитлера и суховатой жесткостью начальника штаба сухопутных войск. Манштейн, побывавший в штабе перед тем, как направиться к новому месту службы под Ленинградом и видевший их в августе вместе, был «потрясен», осознав, насколько плохи их отношения. Гитлер сыпал оскорблениями, Гальдер был упрям и педантичен. Гитлер делал колкие намеки на то, что у Гальдера нет того боевого опыта, какой Гитлер получил на фронте в Первую мировую войну. Гальдер бурчал себе под нос о разнице между суждениями профессионала и «необразованного» человека.
   Катастрофа разразилась из-за совершенно незначительной детали, касавшейся Центрального фронта. Многие из германских командиров, особенно Клюге (отвечавший за этот фронт), считали, что ожидаемое зимой контрнаступление русских будет направлено против группы армий «Центр». Как ни парадоксально, отчасти это объяснялось принятой у русских практикой давать боевое крещение своим новым дивизиям в спокойном центральном секторе, а уж потом отправлять их в стратегический резерв. Немцы все время регистрировали номера новых дивизий русских, которые затем таинственно исчезали. У Клюге, да и у самого Гальдера сложилось ошибочное мнение, что их сосредоточивали за фронтом вблизи тех районов, где их вначале выявили. На самом же деле их отправляли на юг. Во всяком случае, между Гитлером и Гальдером вспыхнула несерьезная ссора из-за даты, когда была идентифицирована одна из частей русских. Затем припомнились более важные вопросы, в том числе необходимость (по мнению Гальдера) усилить Клюге, а затем и проблема слишком растянутого положения всего вермахта в целом[76]. 24 сентября Гальдер был снят со своего поста, и его место занял генерал-полковник Курт Цейцлер, переведенный с Запада.
   Момент увольнения Гальдера представляет особый интерес для историков Второй мировой войны из-за того изменения в порядке ведения ежедневных совещаний у фюрера, которое произошло в это время. Эти совещания стали инструментом руководства войной и источником последующих директив. Дело в том, что старый аппарат ОКХ был в упадке после увольнения Браухича, а истинной виной Гальдера (в глазах Гитлера) были его хитроумные попытки вернуть Верховному командованию сухопутных сил (следовательно – себе) некоторые прежние прерогативы Генерального штаба и его молчаливое нежелание примириться с «назначением» Гитлера главнокомандующим сухопутных сил. У Цейцлера не было никаких воспоминаний о том времени, когда ОКХ вершило Восточную кампанию, а Гитлер напоминал о себе только вечно недовольным голосом, плохо слышимым по телефону. С его приходом централизация тактического, как и стратегического руководства должна была стать завершенной. Окончательным шагом в превращении этих ежедневных совещаний в главное звено исполнительного процесса стало введение стенографов, записывавших каждое слово любого участника. Эти записи в той степени, в которой они сохранились, имеют огромное значение, показывая, как немцы вели войну. Там, где речь идет о Восточной кампании, мы будем прибегать к подробным цитатам.
   Одним из тех, кто извлек выгоду из этой перетасовки в штабе Гитлера, был тот самый лояльный благонастроенный нацист генерал Шмундт (можно напомнить, что он помогал Гудериану с его «проблемами» прошлым летом и с которым мы позднее встретимся в менее приятном контексте). Шмундт был выдвинут со своего не совсем четко определенного поста личного адъютанта Гитлера на пост главы управления личного состава, где получил большую власть в вопросе перемещений и назначений. Паулюс «чувствовал, что следует послать Шмундту поздравления».
   Вскоре после этого Шмундт появился в штабе Паулюса. Командующий 6-й армией пустился в долгие жалобы по поводу состояния войск, нехваток всего, упорства сопротивления русских, возможной опасности, если 6-я армия станет слишком истощена, и так далее. Возможно, что он упоминал и первоначальный текст Директивы № 41, которая ограничивала его цели подходом к Волге.
   Но у Шмундта был тот единственный ответ, против которого не может устоять ни один даже несговорчивый командир. После некоторых предварительных замечаний о желании фюрера видеть сталинградские операции «доведенными до успешного завершения» он сообщил захватывающую новость. «Другим офицером», подыскиваемым на пост начальника штаба ОКВ, явился не кто иной, как сам Паулюс! Правда, смещение генерала Йодля в настоящее время еще не состоялось, но Паулюс был «определенно намечен» на более высокий пост, а генерал фон Зейдлитц займет его место как командующий 6-й армией.
   Возможно, Паулюс был бы хорошим штабным офицером; как полевой командир он был тугодум и лишен воображения до глупости. Также совершенно очевидно, как показала его дальнейшая карьера до и после пленения, он прекрасно чувствовал, в чьих руках находится власть, или, сказать грубее, знал, что хорошо для него. Узнав от Шмундта, какая ставка стояла на кону, он, находясь в состоянии приятного энтузиазма, с головой окунулся в подготовку к четвертому наступлению.
   На этот раз Паулюс решил нанести лобовой удар против самого сильного пункта противника – трех гигантских зданий Сталинградского Тракторного завода, «Баррикад» и «Красного Октября», находящихся в северной половине города и стоящих друг за другом в нескольких сотнях футов от волжского берега. Это должно было стать самым жестоким и долгим из пяти сражений в разрушенном городе. Оно началось 4 октября и продолжалось почти три недели.
   Паулюс был усилен рядом различных специальных войск, включая батальоны полиции и саперов, подготовленных для ведения уличных боев и подрывных работ. Но, хотя русские были в значительном меньшинстве, они оставались непревзойденными мастерами в тактике борьбы за каждый дом. Они усовершенствовали применение «штурмовых групп» – небольших отрядов с различным вооружением: легкими и тяжелыми пулеметами, автоматами, гранатами, противотанковыми пушками. Они оказывали друг другу поддержку в молниеносных контратаках. Они разработали создание «мертвых зон» – заминированных домов и площадей, к которым защитники знали все подходы и к которым направлялось продвижение немцев. «Опыт учит нас, – писал Чуйков, – подбираться к самим позициям врага; двигаться на четвереньках, используя воронки и развалины; выкапывать окопы по ночам, маскируя их на день; сосредоточиваться для атаки тайком, бесшумно; нести автомат на плече; брать с собой 10–20 гранат. Тогда выбор времени и элемент неожиданности будут ваши.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 [24] 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация