А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "План «Барбаросса». Крушение Третьего рейха. 1941–1945" (страница 23)

   Глава 12
   ВЕРДЕН НА ВОЛГЕ

   Военные действия в Восточной кампании отражают весь спектр военного опыта. Холодное оружие и ярость кавалерийской атаки мало отличаются от средневековых образцов; беззащитность и лишения под бесконечным артобстрелом в вонючих блиндажах напоминают Первую мировую войну. Однако главной характеристикой русского фронта было его многообразие. Действия на открытой местности и маневры чередуются с ожесточенным ближним боем, вызывая в памяти картины и Западной пустыни, и подземных схваток в форте Во[74].
   Несомненно, что ближайшей параллелью этой колоссальной битвы, развернувшейся в Сталинграде, были ужасы верденской мясорубки Фалькенхайна. Но есть существенные различия. Под Верденом сражавшиеся редко видели лица друг друга; их разрывало на клочья бризантной взрывчаткой или косило пулеметным огнем на большой дистанции. Под Сталинградом каждое сражение превращалось в бой между отдельными людьми. Солдаты насмехались и осыпали руганью противника на другой стороне улицы; часто они слышали его дыхание в соседнем помещении, пока перезаряжали оружие; в густом дыму и кирпичной пыли шли рукопашные схватки с ножами и лопатами, кирпичами и прутьями арматуры.
   Вначале, пока немцы были в пригородах, они еще могли извлекать преимущество из своего численного перевеса в танках и авиации. Там были деревянные постройки, которые все сгорели во время большого воздушного налета 23 августа. Бой шел среди огромного леса почерневших кирпичных печных труб, где у защитников почти не было прикрытия, кроме обугленных остатков домишек в рабочих поселках, окаймлявших город. Но по мере того как немцы все глубже проникали в районы собственно города – канализационных коллекторов, кирпича, железобетона, – их старый план операций все больше утрачивал свой смысл. Генерал Дёрр пишет:
   «Время для проведения широкомасштабных операций ушло навсегда; из широких степных пространств война переместилась в обрывистые овраги волжских холмов с их рощами и балками, в заводские районы Сталинграда, распространилась по неровной, изрытой пересеченной местности, покрытой железом, бетоном и каменными развалинами зданий. Километр как меру расстояния заменил метр. Картой Генерального штаба стал план города. За каждый дом, цех, водонапорную башню, железнодорожную насыпь, стену, погреб, каждую кучу развалин шел ожесточенный бой, который даже нельзя было сравнивать с Первой мировой войной по трате боеприпасов. Расстояние между армией противника и нашей было минимальным. Несмотря на сильную активность авиации и артиллерии, было невозможно выбраться из района ближнего боя. Русские превосходили немцев в умении использовать местность и маскироваться и были опытнее в баррикадных боях за отдельные здания…»
   Если у боев и был тактический замысел, то он концентрировался вокруг судьбы волжских переправ – этой спасительной артерии гарнизона. Ибо, хотя русские и держали свою тяжелую и среднюю артиллерию на восточном берегу, они тратили громадное количество огнестрельных боеприпасов и минометных снарядов и зависели от обеспечения через Волгу многим другим, необходимым для поддержания боевого духа, начиная от водки до эвакуации раненых. Небольшой изгиб реки и многочисленные островки на реке между рынком и Красной Слободой делали очень трудным ведение продольного огня против всех переправ, даже после того, как на правом берегу были установлены орудия, а ночью это становилось совершенно невозможным, хотя как раз в это время происходил максимум перевозок. Немцы не скоро поняли это.
   Вместо того чтобы направить все силы в атаки на фланги позиции русских и продвигаться вверх и вниз по берегу, очищая его – что, в случае успеха, оставило бы гарнизон изолированным на островке щебня в центре города, – немцы направляли все усилия против различных точек города, применяя крайне расточительный метод разрушения одного квартала за другим. Каждое из трех «главных» наступлений, предпринятых во время осады, было нацелено на то, чтобы перерезать тонкую полоску земли, удерживаемую русскими, и достичь Волги как можно в большем количестве мест. В результате, даже если немцы успешно достигали своей цели, они оказывались в сети вражеских огневых точек, а их проходы были слишком узки, чтобы вошедшие в них солдаты могли принести бы какую-то пользу вместо того, чтобы превращаться в мишень.
   Если бы люфтваффе последовательно и целенаправленно использовалось в действиях «на воспрещение» (в том смысле, в каком этот термин стал пониматься на Западе), переправам через Волгу мог бы наступить конец. Безусловно, Рихтгофен, если бы им правильно руководили, мог гораздо основательнее подавлять русские 76-мм батареи на восточном берегу, огонь которых не позволял 6-й армии действовать слишком близко к берегу. Однако остается фактом то, что, если русские проявляли все большее умение и гибкость в применении своей тактики по мере развития битвы, Паулюс с самого начала допускал ошибки. Немцев поставила в тупик ситуация, которой доселе не бывало в их военном опыте, и они реагировали на нее своим привычным способом – применяя грубую силу все в больших и больших масштабах.
   Это ошеломление было характерно для всех – от старших командиров до рядовых солдат. Гофман (автор дневников, чьи изъявления восторга по поводу налета 23 августа мы уже цитировали) выразил это чувство в эпитетах в адрес защитников города, изменявшихся по всей гамме, от недоверия и презрения к страху, а затем и к пессимизму.
   1 сентября: «Неужели русские в самом деле собираются сражаться на самом берегу Волги? Это безумие».
   8 сентября: «…безумное упрямство».
   11 сентября: «…Фанатики».
   13 сентября: «…дикие звери».
   16 сентября: «Варварство… не люди, а дьяволы».
   26 сентября: «…Варвары, они используют бандитские методы».
   Затем в течение месяца дальнейших комментариев относительно качеств противника не было, зато все записи за это время преисполнены мрачности по поводу несчастного положения самого летописца и его боевых товарищей.
   27 октября: «…Русские – это не люди, но какие-то чугунные создания; они никогда не устают и не боятся огня».
   28 октября: «Каждый [наш] солдат видит в себе обреченного человека».

   Когда Паулюс вернулся в свой штаб после совещания с Гитлером 12 сентября, час «Ч» для его третьего наступления был близок. На этот раз 6-я армия развертывала 11 дивизий, три из которых были танковыми. У русских было только три стрелковые дивизии и две танковые бригады. Это резкое уменьшение численности защитников было результатом успеха Гота, который наконец пробил себе путь к Волге в Купоросном – пригороде Сталинграда, тем самым разделив 62-ю и 64-ю армии. За пять дней до этого, 4 сентября, танки Гота впервые разрезали 64-ю армию, выйдя к Волге у Красноармейска. Основная масса этих русских сил, шесть недель беспрерывно противостоявшая элитной танковой группе германской армии, оказалась прижатой к 12-мильной полоске насыпи железной дороги Сталинград – Ростов. На следующий день после того, как 14-я танковая дивизия захватила Купоросное, Чуйков был назначен командующим отрезанной 62-й армией. В эту же ночь он переплыл на катере из Бекетовки через Волгу и после кошмарной поездке на джипе вверх по левому берегу доложил о своем прибытии Хрущеву и Еременко в штабе фронта в Ямах, а на рассвете катером из Красной Слободы вернулся в горящий город.
   Теперь Сталинград находился под беспрерывным 24-часовым обстрелом, так как вся артиллерия 6-й армии прокладывала путь для концентрического штурма Паулюса. Когда катер Чуйкова подошел к причалу, осколки снарядов и шрапнель на излете шлепались в черную воду, «как форель», и они чувствовали, что воздух здесь гораздо теплее из-за пожаров. Чуйков вспоминал:
   «Любой человек, не имеющий военного опыта, думал бы, что там, в пылающем городе, не осталось где жить, что все уничтожено и выгорело… Но я знаю, что на другой стороне реки ведется сражение, идет титаническая битва».
   Паулюс сосредоточил две «ударные силы» с намерением двигаться по сходящимся направлениям к южной части города и соединиться у так называемой «главной пристани» напротив Красной Слободы. Три пехотные дивизии, 71-я, 76-я и 295-я, должны были двигаться от железнодорожной станции Гумрак, захватив главный госпиталь, к Мамаеву кургану. Еще более сильное соединение, 94-я пехотная дивизия и 29-я моторизованная, наносили удар на северо-восток от пригорода Ельшанка при поддержке 14-й и 24-й танковых дивизий.
   У Чуйкова осталось только 40 танков, и многие из них были неподвижны, вкопаны в землю в виде бронированных огневых рубежей. У него был небольшой резерв танков – 19 KB, еще не бывших в боях, но совсем не было резерва пехоты, потому что каждый, способный держать винтовку, уже сражался. Предшественник Чуйкова, генерал Лопатин, был (как говорят) убежден в «невозможности и бессмысленности защиты города», и это чувство безнадежности, несомненно, передалось его подчиненным: «…Под предлогом болезни трое из моих заместителей (по артиллерии, танкам и саперному делу) уехали на другой берег Волги».
   Проблема обороны складывалась из нескольких аспектов. Было необходимо держать фланги плотно прижатыми к речному берегу. Каждый ярд крутого волжского откоса был драгоценным для русских, построивших в нем туннели, где разместили госпитали, склады боеприпасов, склады горючего и даже гаражи для грузовиков с «катюшами», которые задним ходом пятились из пещер, давали залп и уже через пять минут снова были в своем убежище. Северный фланг ниже рынка был сильнейшим из двух, потому что здесь находились громадные железобетонные цеха Тракторного завода, «Баррикад» и «Красного Октября», практически не поддающиеся разрушению. Но на южном конце линии здания не отличались особой прочностью, да и местность была гораздо более открытой. Там оставались груды камней, среди которых возвышались несколько элеваторов. Здесь же пролегал кратчайший путь к главной пристани, вдоль русла речки Царицы, а также к нервному центру всей оборонительной системы Сталинграда – командному пункту Чуйкова, разместившемуся в блиндаже, известном как «царицынский бункер», выкопанном в балке реки Царицы у моста близ улицы Пушкина.
   Было бы опасно сосредоточивать свои силы на крайних флангах, потому что очень длинный, обращенный на запад фронт Чуйкова (более десяти миль по прямой от рынка до Купоросного, но вдвое более длинный, если следовать линии фронта) был уязвимым для сосредоточенной атаки на узком фронте. Особенно это грозило возможной потерей Мамаева кургана – заросшего зеленью холма, господствующего над центром города, что могло произойти до подхода подкреплений.
   Чуйков отправил Еременко срочный запрос на пехотное пополнение 13 сентября (когда Паулюс начал свою атаку) и узнал, что на следующий день в сумерках к нему начнут переправлять 13-ю гвардейскую стрелковую дивизию, очень сильную часть, под командованием генерала Родимцева (который получил опыт уличных боев в университетском городке Мадрида в 1936 году). Но во второй половине 14 сентября Паулюс центральной атакой прорвал русский фронт за госпиталем, и солдаты 76-й пехотной дивизии ринулись в глубь города, не встречая сопротивления, кроме огня нескольких снайперов.
   Танки и грузовики с солдатами неслись в город. Очевидно, немцы думали, что судьба города решена, и все как можно быстрее бросились в центр и к Волге, хватая какие-нибудь сувениры. «Мы видели пьяных немцев, спрыгивавших со своих грузовиков, игравших на губных гармошках, вопящих, как безумные, и приплясывавших на тротуарах».
   Для противостояния этому прорыву Чуйков использовал свой последний резерв танков. Офицеры из его штаба и охранявшая бункер рота принимали участие в бою, который продолжался всю ночь. Немецкие солдаты просочились на расстояние 200 ярдов от «царицынского бункера», и некоторым удалось установить тяжелые пулеметы для обстрела главной пристани. Чуйков был поставлен перед угрозой развала своего фронта надвое, но переброска новых сил с южной части периметра могла привести к его полной потере.
   На этой стадии тактика немцев, оставаясь расточительной и примитивной, была крайне уязвимой для обороны, такой тонкой и растянутой, как это произошло с 62-й армией в первые дни командования Чуйкова. Она сводилась к использованию танков в группах по 3–4 машины для поддержки каждой пехотной роты. Русские давали танкам пройти первую линию обороны, пока те не попадали под обстрел противотанковых пушек и вкопанных Т-34. Поэтому немцам всегда приходилось высылать вперед пехоту, чтобы вызвать огонь противника. После того как его позиция была выявлена, немецкие танки прикрывали друг друга и вели огонь прямой наводкой, разрушая здания. Там, где они были высокими и прочными, их уничтожение превращалось в долгую и нудную работу. Бронебойные снаряды были бесполезны, они проходили через стены, оставляя дыры диаметром около двух футов, не причиняя другого вреда. Но высылать танки, вооруженные только бризантными взрывчатыми веществами, было большим риском, так как они могли стать легкой добычей Т-34. Кроме того, хотя танковый огонь разрушал первые два этажа, ограниченный угол возвышения танковой пушки не позволял разрушать верхние этажи, которые оставалось только поджигать.
   «Мы тратили обычно целый день, расчищая улицу, с одного конца до другого, устанавливая преграды и огневые точки на западном конце, готовясь продолжать эту работу на следующий день. Но на рассвете русские начинали стрелять со своих прежних позиций на дальнем конце! Мы не сразу догадались об их уловке: они пробивали ходы между чердаками и по ночам, как крысы, перебегали обратно и устанавливали свои пулеметы за каким-нибудь окном верхнего этажа или за разрушенным дымоходом».
   Понятно, почему экипажи танков так неохотно проникали в узкие улицы, где тонкую броню моторного отделения их машин легко пробивали из противотанковых ружей или брошенными сверху гранатами. Каждой атакующей группе приходилось придавать огнеметчиков для поджигания зданий. Но это было крайне рискованным занятием, потому что одна-единственная пуля превращала оператора в пылающий факел. Они имели повышенное денежное довольствие, но все равно было трудно находить достаточно добровольцев, не прибегая к дисциплинарным батальонам.
   Однако в первые дни своего сентябрьского наступления немцы имели трехкратное преимущество в личном составе и более шестикратного по танкам. Что касается авиации, то она полностью доминировала в небе в светлое время. Периодом самой страшной опасности для Сталинграда было время с 14-го по 22 сентября, когда 6-я армия была относительно свежей, а русские оборонялись остатками уже сильно потрепанных частей.
   Ночью 14 сентября весь фронт защитников города настолько трещал по швам, что дивизию Родимцева пришлось посылать в бой по одному батальону, как только люди строились, сойдя с переправы. В результате она была рассредоточена по обширному участку, многие вскоре оказались отрезаны и утром увидели вокруг себя незнакомую местность – пустыню, полную дыма и щебенки. Но для них был характерен упорный отказ сдаваться, пока есть патроны. Эта решимость сыграла свою роль в расстройстве немецкого наступления. Рассказ участника обороны Сталинграда, служившего в третьей роте 42-го полка, несмотря на его чрезмерно приподнятый стиль, царапающий ухо западному человеку, заслуживает того, чтобы привести его, не сокращая, потому что описываются условия уличных боев и настроение защитников.
   «…Мы отходили, занимая здания одно за другим, превращая их в оборонительные узлы. Боец отползал с занятой позиции, только когда под ним горел пол и начинала тлеть одежда. На протяжении дня фашистам удалось овладеть не более чем двумя городскими кварталами.
   На перекрестке Краснопитерской и Комсомольской улиц мы заняли угловой трехэтажный дом. Отсюда хорошо простреливались все подступы, и он стал нашим последним рубежом. Я приказал забаррикадировать все выходы, приспособить окна и проломы под амбразуры для ведения огня из всего имевшегося у нас оружия.
   В узком окошечке полуподвала был установлен станковый пулемет с неприкосновенным запасом – последней лентой патронов. (Я решил применить его в самую критическую минуту.)
   Две группы по шесть человек поднялись на третий этаж и чердак; их задача была разобрать кирпичный простенок, подготовить каменные глыбы и балки, чтобы сбрасывать их на атакующих гитлеровцев, когда они подойдут вплотную. В подвале было отведено место для тяжелораненых. Наш гарнизон состоял из 40 человек. И вот пришли тяжелые часы… Полуподвал был наполнен ранеными; в строю оставалось только 19 человек. Воды не было. Из питания осталось несколько килограммов обгоревшего зерна; немцы решили взять нас измором. Атаки прекратились, но без конца били крупнокалиберные пулеметы… Фашисты вновь идут в атаку. Я бегу вверх к своим бойцам и вижу: их худые, почерневшие лица напряжены, грязные повязки на ранах в запекшейся крови, руки крепко сжимают винтовки. В глазах нет страха. Санитарка Люба Нестеренко умирает, истекая кровью. В руке у нее бинт. Она и перед смертью хотела помочь товарищу перевязать рану, но не успела…
   Фашистская атака отбита. В наступившей тишине нам было слышно, какой жестокий бой идет за Мамаев курган и в заводском районе города.
   Как помочь защитникам города? Как отвлечь на себя хотя бы часть сил врага, который прекратил атаковать наш дом?
   И мы решаем вывесить над нашим домом красный флаг – пусть фашисты не думают, что мы прекратили борьбу! Но у нас не было красного материала. Поняв наш замысел, один из тяжелораненых товарищей снял с себя окровавленное белье и, обтерев им кровоточащие раны, передал мне.
   Фашисты закричали в рупоры: «Рус! Сдавайся! Все равно помрешь!»
   В этот момент над нашим домом взвился красный флаг.
   «Брешешь, паршивец! Нам еще долго жить положено», – добавил к этому мой связной рядовой Кожушко.
   Следующую атаку мы вновь отбивали камнями, изредка стреляли и бросали последние гранаты. Вдруг за глухой стеной, с тыла – скрежет танковых гусениц. Противотанковых гранат у нас уже не было. Осталось только одно противотанковое ружье с тремя патронами. Я вручил это ружье бронебойщику Бердышеву и послал его черным ходом за угол, чтобы встретить танк выстрелом в упор. Но не успел этот бронебойщик занять позицию, как был схвачен фашистскими автоматчиками. Что рассказал Бердышев фашистам, не знаю, только могу предполагать, что он ввел их в заблуждение, ибо через час они начали атаку как раз с того участка, куда был направлен мой пулемет с лентой неприкосновенного запаса.
   На этот раз фашисты, считая, что у нас кончились боеприпасы, так обнаглели, что стали выходить из-за укрытий в полный рост, громко галдя. Они шли вдоль улицы колонной.
   Тогда я заложил последнюю ленту в станковый пулемет у полуподвального окна и всадил все 250 патронов в орущую грязно-серую фашистскую толпу. Я был ранен в руку, но пулемет не бросил. Груды трупов устлали землю. Оставшиеся в живых гитлеровцы в панике бросились к своим укрытиям. А через час они вывели нашего бронебойщика на груду развалин и расстреляли на наших глазах за то, что он показал им дорогу под огонь моего пулемета.
   Больше атак не было. На дом обрушился ливень снарядов и мин. Фашисты неистовствовали, они били из всех видов оружия. Нельзя было поднять голову.
   И вновь послышался зловещий шум танковых моторов. Вскоре из-за угла соседнего квартала стали выползать приземистые немецкие танки. Было ясно, что участь наша решена. Гвардейцы стали прощаться друг с другом. Мой связной финским ножом на кирпичной стене выцарапал: «Здесь сражались за Родину и погибли гвардейцы Родимцева».
   21 сентября обе стороны были обессилены. Немцы очистили все русло реки Царицы и установили свои орудия в нескольких ярдах от главной пристани. Они захватили еще и большой участок площадью около полутора квадратных миль в районе застройки позади станции Сталинград-1, лежавшей между Царицей и Крутой балкой. Чуйкову пришлось перенести свой штаб из «царицынского бункера» к Мамаеву кургану, и теперь, когда район главной пристани оказался захваченным, гарнизон мог надеяться только на заводские переправы на северном конце города.
   На этом этапе усилилась угроза того, что немцы в любой момент могут оказаться хозяевами всей южной половины города, вплоть до Крутой балки, так как южнее Царицы сражалась только одна оставшаяся русская часть, 92-я стрелковая бригада. Но силам Гота сильно мешали несколько отдельных очагов сопротивления, оставшихся сзади после первой танковой атаки 13-го и 14 сентября. В основном они находились вокруг гигантских элеваторов, и мы можем привести записи из дневников людей, воевавших с обеих сторон и бывших участниками одного боя.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 [23] 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация