А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "План «Барбаросса». Крушение Третьего рейха. 1941–1945" (страница 18)

   Для германских армейских пехотных дивизий условия были близки к невыносимым. У многих солдат не было более теплой одежды, чем хлопчатобумажные брюки. Их натягивали прямо на форму, причем особенно ценились большие размеры, потому что в них набивали бумагу для утепления. «Лучше всего подходили газеты, но их почти не было. Правда, были листовки. Я помню, как целую неделю пытался греться прокламациями о том, что «сдача в плен – это единственный здравый и разумный путь, ибо исход уже решен», – вспоминал один очевидец. Несомненно, русские наслаждались этой иронией, когда брали в плен страдавших от холода людей. Влияние холода усиливалось из-за полного отсутствия убежища; промерзлую землю невозможно было копать, большинство зданий было уничтожено в боях или взорвано отступавшими русскими. Военный врач из 276-й дивизии сравнивает солдат этих двух армий:
   «Русский… чувствует себя в лесу как дома. Дайте ему топор и нож, и через несколько часов он смастерит что угодно – сани, носилки, шалаш… сделает печку из пары старых канистр. Наши солдаты стоят с несчастным видом и жгут драгоценный бензин, чтобы согреться. Ночью они набиваются в те немногие деревянные дома, которые еще уцелели. Несколько раз мы обнаруживали наших часовых заснувшими… на самом деле они замерзли до смерти. Ночами вражеская артиллерия бомбила деревни, принося большие потери, но солдаты не решались рассеяться из страха попасть в руки мародерствующих конников».
   112-я дивизия, одна из пехотных частей, охранявшая правый фланг наступления 4-й танковой армии на Венев, понесла к 17 ноября в каждом из своих полков до 50 процентов потерь в связи с обморожениями. 18 ноября ее атаковала сибирская дивизия из русской 10-й армии и танковая бригада, только что прибывшая с Дальнего Востока с полным комплектом танков Т-34. Немцы обнаружили, что их автоматическое оружие настолько замерзло, что стреляло только одиночными выстрелами; 37-мм противотанковые снаряды – непригодные для стрельбы по Т-34 – приходилось очищать ото льда, прежде чем они входили в казенную часть, настолько замерзала упаковочная смазка. Этих дрожавших от холода и практически беззащитных солдат вид сибиряков в белых полушубках, с ручными пулеметами и гранатами, несшихся со скоростью 30 миль в час на внушавших ужас «тридцатьчетверках», приводил в ужас, и дивизия морально разлагалась. «Паника, – как мрачно отмечали сообщение по армии, – охватила войска. Это было первым случаем подобного рода в русской кампании, и это предупреждало о том, что боеспособность нашей пехоты исчерпана и что больше нельзя ожидать, что она сможет выполнять трудные задачи».
   Очевидно, русская Ставка была полна решимости ограничить наступление Гудериана, даже ценой траты некоторой части своих драгоценных резервов свежих войск. Ибо в течение недели после разгрома 112-й дивизии разведка Гудериана выявила еще три части с Дальнего Востока – 108-ю танковую бригаду, 31-ю кавалерийскую и 299-ю стрелковую дивизии. В каждом случае русские вступали в короткие бои и тут же отходили, скрываясь в замерзших равнинах к югу от Оки. Однако их вмешательства было достаточно для того, чтобы парализовать мобильность 2-й танковой армии. В письме Гудериана в Германию к жене чувствуется его разочарование и раздражение:
   «Ледяной холод, отсутствие крыши над головой, нехватка одежды, тяжелые потери людей и техники, отвратительное снабжение горючим – все это превращает обязанности командира в тяжкое бремя, и чем дольше это продолжается, тем более на меня давит огромная ответственность, которую я должен нести».
   И еще:
   «Мы еще только шаг за шагом приближаемся к нашей конечной цели в этом ледяном холоде, где все наши войска страдают от ужасного снабжения. Трудности нашего снабжения по железной дороге все возрастают. Это главная причина всех наших нехваток, так как без горючего наш транспорт не может двигаться. Если бы не это, мы были бы теперь гораздо ближе к цели».
   Но к 28 ноября Гудериан был вынужден признать, что на подобное развитие событий оказывают влияние и другие факторы, кроме нехватки горючего.
   Только тот, кто видел бесконечный простор русских земель, покрытых снегом, и чувствовал ледяной ветер, дувший над ними, кто ехал по этой земле часами, чтобы найти наконец утлое укрытие, только такой человек может справедливо судить о происходившем.
   24 ноября Гудериан приехал в штаб-квартиру Бока, чтобы объяснить задержки в развертывании наступления своей группы. В Орше командир-танкист произнес долгую и резкую речь на тему условий, в которых вынуждены сражаться его люди, и закончил утверждением, что «…полученные мной приказы пришлось изменить, потому что я не видел способов выполнить их». Бок, который был болен, ответил, что он «информировал ОКХ устно о содержании предшествующих докладов Гудериана и что ОКХ полностью осведомлено об истинном характере условий на фронте». Гудериан упорствовал в своем «требовании» изменить приказ, и тогда Бок согласился позвонить Браухичу (тоже больному; у него случился серьезный сердечный приступ 10 ноября). Бок вручил сопротивлявшемуся танкисту вторую телефонную трубку, чтобы тот мог слышать разговор.
   Утомление и плохое самочувствие умерили амбиции Бока, но, по-видимому, не повлияли на осмотрительность Браухича. В ответ на настоятельную просьбу Бока отменить наступление и перейти к обороне на надлежащих зимних позициях Браухич дал понять, что «просто не имеет права принимать решение». Единственное, на что согласился Браухич, было временно отложить более крупные цели наступления 2-й танковой армии и что Гудериан может ограничиться достижением рубежа Зарайск – Михайлов и блокированием Рязано-Уральской железной дороги.
   Это явилось молчаливым признанием того, что в наступлении на Москву южный зубец клещей больше не действовал. Поэтому единственная надежда достичь русской столицы возлагалась на танковые войска 3-й и 4-й групп с северо-запада и на 4-ю армию Клюге, постепенно продвигавшуюся по обеим сторонам Смоленско-Московской дороги. По условиям первоначального плана Клюге не должен был начинать атаку до тех пор, пока обе танковые колонны не сомкнутся к востоку от столицы. Но очевидно, это стало просто невозможно, коль скоро Гудериан получил приказ не продвигаться за линию Рязано-Уральской железной дороги. Тем временем Рейнгардт своим дерзким ударом через канал Москва – Волга навлек на 3-ю танковую группу ряд ожесточенных атак против своего фланга со стороны сибирского резерва. За пять дней германское боевое расписание на севере так изменилось, что наступление вели только две танковые и одна моторизованная дивизии, а остальные танковые войска вели отчаянные оборонительные сражения вдоль своего северо-восточного фланга. В этих условиях главным было то, что атака Клюге всеми своими силами против русского центра и даже все наступление могли захлебнуться. Блюментритт дает крайне субъективное описание этих критических дней в штабе 4-й армии:
   «Эти неблагоприятные условия [трудности у танковых дивизий на севере] подняли вопрос, должна ли 4-я армия участвовать в наступлении или нет. Каждую ночь Гёпнер звонил по телефону, настаивая на этом курсе; каждую ночь фон Клюге и я сидели допоздна, обсуждая вопрос, будет ли правильным прийти к нему на помощь. Фон Клюге решил, что нужно узнать мнение передовых войск – он был очень энергичным и активным командиром и любил быть в гуще солдат на передовой. Он объездил передовые посты и выслушал мнение младших офицеров и сержантского состава. Командиры взводов считали, что могут достичь Москвы. Через пять или шесть дней обсуждения и изучения обстановки фон Клюге решил совершить заключительную попытку вместе с 4-й армией».
   В конце ноября в «Волчьем логове» фиксировали и другие новости на крайних флангах фронта. Нет сомнений, что они произвели сильное впечатление на Гитлера, упрочив его позицию по двум важным вопросам – в отношении наступательного потенциала русских и в отношении необходимости не спускать глаз со своих старших командиров. В начале ноября русские начали наступление против позиций Лееба на выступе Тихвин – Волхов. Целью этой операции было оттянуть германские резервы с Центрального фронта и с более дальним прицелом открыть зимой путь к полному снятию осады с Ленинграда. Однако эта операция была проведена плохо. Атаки, непременно фронтальные, выискивали не наиболее слабые места противника, а почему-то особо защищенные участки. Операцией руководили непосредственно из Москвы, а командиры на местах реагировали на события с деревянной ортодоксальностью, под задумчивыми взорами своих комиссаров и НКВД. Шли дни, росли потери русских из-за «категорических требований» нетерпеливой Ставки, а немцы почти не отступали со своих умело размещенных позиций. Оправдались все предсказания, касавшиеся поведения русских в наступлении. Стало казаться, что подготовка и огневая мощь любой немецкой дивизии могут найти себе ровню только на уровне корпуса Красной армии.
   В то же время Тимошенко перешел в наступление на крайнем юге. Результаты здесь были совсем другими, потому что на этом театре военных действий армии Рундштедта (в отличие от армий Лееба, бездействовавших почти три месяца) были опасно растянуты. Сам Рундштедт сильно возражал против продолжения наступления в период, когда начались осенние дожди, и он официально заявлял о своем мнении не менее чем в трех случаях. Повлияла ли его позиция на энергию продвижения пехотных дивизий на восток – это вопрос, на который нет документальных свидетельств. На Клейста она не повлияла, и он с куда большим энтузиазмом, чем его начальник, выслушал сделанные Гитлером в середине августа указания «очистить Черноморское побережье и овладеть Кавказом». В итоге, пока 6-я армия оставалась блокированной перед Воронежем, 17-я растянулась между Днепром и средним течением Дона, а 11-я армия Манштейна была уведена с главного поля боя в попытке очистить Крым. Клейст продолжал гнать на восток свои потрепанные танки, за Миус, к Ростову, – самой восточной точке, достигнутой германской армией в 1941 году. Собственный отчет Клейста о своих операциях иногда внушает подозрения, особенно когда он повествует о сражениях, в которых он был разбит. Однако его версия неудачи у Ростова может быть принята. Это было первое поражение германской армии на всех театрах войны за все время. После обычных сетований на погоду и нехватку горючего Клейст пишет:
   «Мой замысел… состоял в том, чтобы только войти в Ростов и уничтожить там мосты через Дон, но не удерживать этот далеко выдвинутый рубеж. Но геббельсовская пропаганда так раздула наш захват Ростова – это приветствовалось, [как будто мы] «открыли ворота к Кавказу», – что мы не могли выстоять. Моим войскам пришлось удерживать Ростов дольше, чем я рассчитывал, и в результате мы понесли поражение».
   Каковы бы ни были расчеты Клейста в Ростове, он удивительно небрежно организовал свой северный фланг, прикрыв его всего несколькими батальонами войск сателлитов – итальянцами и венграми. В отличие от него Тимошенко собрал три свежие армии из местных призванных контингентов и из закавказского резерва и в первый же день отбросил сателлитов. (Как мы увидим дальше, немцы очень туго усвоили выводы из этого урока.) Клейсту пришлось покинуть Ростов в такой спешке, что были брошены 40 танков и большое количество ремонтных машин. Когда у Клейста начались неудачи, Рундштедт заявил своему начальству в ОКХ, что намерен отойти на рубеж реки Миус. Гитлер запретил это и после того, как Рундштедт стал угрожать уходом в отставку, назначил на пост командующего группой армий Вальтера фон Рейхенау. Как Ростов стал местом первого массового отступления германской армии с 1939 года, так и Рундштедт стал первым высшим командиром, уволенным в срочном порядке. Это были предзнаменования уже нового рода, но Гитлер истолковал их по-своему. Он считал, что русские слабы в наступлении; это было достаточно наглядно выражено в сражениях на Волхове. Ответом должна быть решительная, стойкая оборона. А если профессиональные военные с классической «подготовкой» в тактическом искусстве думают по-другому, тогда нужно искать помощи от самого фюрера. Приказы на последние атаки 2-го и 3 декабря были отданы на этом не сулящем ничего хорошего фоне, и они исходили из крайне опасного предположения, что русские будут неспособны на серьезное контрнаступление, даже если германская армия будет измотана.
   Таблицы численности войск в оценке штаба Грейфенберга все еще выглядели достаточно внушительно, и так как каждая армейская часть и находившиеся под сильным давлением танки, прикрывающие фланг Гёпнера на канале Москва – Волга, имели приказ перейти в наступление, казалось, есть шанс, и русский фронт расколется хотя бы в одном месте. Но хотя воля была, чисто физически выполнение этой задачи было невозможным. На некоторых участках фронта температура понизилась до 40 градусов мороза, и затворы ружей замерзали полностью. Масло в танках и грузовиках стало напоминать деготь; трудно было даже завести двигатели, пластины в аккумуляторных батареях покоробились, блоки цилиндров трескались, оси не проворачивались.
   Сам Бок мог подниматься с постели только на три-четыре часа в день. Прошел только месяц с тех пор, как он напомнил своему штабу о битве на Марне, которую посчитали проигранной, когда ее еще можно было выиграть. «Оба противника прибегли к своим последним резервам, и победит тот, у кого сильнее решимость». Теперь же он потерял веру. Если бы Браухич был здоров, он мог вмешаться – хотя, зная его гибкий характер, едва ли это вероятно. Но сейчас он просто лежал, задыхаясь, с лицом зловещего синевато-серого оттенка. «Большая тревога за здоровье Браухича», – чопорно пометил Гальдер в дневнике. 4 декабря ОКВ обсуждало вероятность того, «что главнокомандующий, возможно, попросит о своей замене по состоянию здоровья». Но к этому времени накопились все элементы катастрофы: германское наступление выгорело дотла, и с ним вся ударная мощь вермахта. До контрудара Жукова оставалось двадцать четыре часа.
   В последний день наступления задул сильный ветер. Многие пехотные дивизии до этого соорудили укрытия, и теперь им не хотелось подниматься из них в атаку сквозь метель, когда видимость падала до 50 футов и менее. Но одна дивизия, 258-я, все-таки смогла прорваться в глубь русских позиций за короткие послеполуденные часы 2 декабря. Вокруг этого эпизода стали множиться мифы и легенды. Правда ли, что немцы «видели башни Кремля, на которых отражалось заходящее солнце» или что они были остановлены «русскими рабочими, ринувшимися на них из своих фабрик и сражавшимися молотками»[67], но остается тот факт, что это нельзя было назвать прорывом, так же как и всю операцию нельзя назвать наступлением в полном смысле слова. Скорее это было последним спазмом в отчаянной конвульсии, которая чуть не оказалась фатальной.
   В течение ночи с 4-го на 5 декабря русские войска всего Северо-Западного фронта перешли в наступление, и к 6 декабря группа армий «Центр» оказалась под сильнейшим давлением по всему периметру. Русские повели в бой не менее 17 армий[68], руководимых новым поколением командующих – Коневым, Власовым, Говоровым, Рокоссовским, Катуковым, Кузнецовым, Доватором. Эти имена вселяли страх в немецкого солдата на всем протяжении войны. В течение нескольких дней все три главные группы войск Бока – танковая группа Гёпнера, Клюге и Гудериана – потеряли контакт друг с другом, и стало казаться, что вся группа армий вот-вот развалится. Сама неожиданность этого перехода от наступательных действий к отчаянной обороне вызвала распад германской позиции на тысячи участков. Изолированные части вели местные бои, в то время как их машины стояли, стрелковое оружие промерзло (только гранаты оставались эффективным оружием), а половина солдат, обмороженных и страдающих от дизентерии, спасалась шнапсом.
   «Кишечные расстройства», на которые жаловался Бейерлейн в ноябре, теперь свирепствовали во всей армии. Однако в такие дни, как 10 декабря, когда Гудериан записал, что температура понизилась до минус 63 градусов (52 градуса по Цельсию), смертельно было даже присесть в кустах, и «много людей замерзли до смерти во время отправления естественных потребностей». Те, которые еще могли есть, смотрели, «как топор со звоном, как от камня, отскакивает» от мерзлой конины, а масло пилят пилой.
   Один солдат, которому налили кипящий суп из полевой кухни, шарил по карманам в поисках ложки. Когда через тридцать секунд он ее нашел, суп был еле теплым. Он начал есть его, торопясь изо всех сил, не теряя ни мгновения, но суп был уже холодным и начал замерзать.
   Негде было спастись от этого ада. Уловка старых солдат – преднамеренное увечье – являлась не только преступлением, каравшимся смертью, но означала мучительную смерть от обморожения и газовой гангрены. Некоторые солдаты кончали с собой, взрывая ручную гранату, крепко прижатую к животу. Но и тогда последнее слово было за холодом: «обожженная плоть становилась как камень через полчаса». Неудивительно, что награда для тех, кто участвовал в этой первой зимней кампании на востоке, была известна под названием Gefrierfleisch Orden, ордена мороженого мяса.
   Под двойным давлением мороза и атак русских тяжелое положение группы армий «Центр» усиливалось с каждым днем. Клюге не осмеливался оттянуть назад собственные войска из-за страха оставить танкистов на своих флангах в полном одиночестве, однако отвод танковых войск оказывался практически невозможным; сотни танков были брошены и занесены снегом, их экипажи ушли сражаться как пехотинцы, имея только личное оружие. Из четырех дивизий в группе Гёпнера только в одной было больше 15 танков. В канун Рождества во всех частях Гудериана на ходу находилось менее 40 танков. Данные о немецких потерях за этот период показывают о влиянии холодов на солдат. Из более чем 100 тысяч случаев обморожений не менее 14 357 – что больше численности дивизии – отнесены в категорию «тяжелых», требовавших одной или более ампутаций. Потери в боях с русскими составляли в среднем около трех тысяч солдат в день.
   Только один человек – фюрер – находился на высоте положения. Не обращая внимания на рекомендации ОКХ, слишком занятый, чтобы даже принять отставку Браухича, поданную незадачливым главнокомандующим 7 декабря, Гитлер начал непосредственно общаться со своими командующими армиями из Растенбурга. Его приказ «Не отступать» осмеивался как политический и непрофессиональный. В действительности это был принцип, требовавший непрестанного личного наблюдения за развитием боевой обстановки, анализа докладов, полного владения деталями даже на уровне полков. Гитлер был единственным человеком, который мог держать в строгой узде отдельных командиров, не позволять им ради интересов своей армии подвергать опасности другие армии на флангах и заставить люфтваффе обеспечивать непрерывный воздушный мост с отрезанными соединениями. Исходя из своего первого принципа не уступать ни пяди завоеванной земли, он выиграл время для реализации концепции оперативных очагов обороны, так называемых «ежей». Командиры, решавшиеся действовать по собственному разумению, вскоре увидели, что Гитлер занял пост главнокомандующего не просто из-за пропагандистских соображений. Гёпнер, несколько поспешивший оттянуть назад правый фланг своей танковой группы, был уволен. Клюге и Гудериан бросались к телефону, чтобы успеть первым пожаловаться на другого, но танкист чуть-чуть опоздал и тоже был уволен. Тридцать пять корпусных и дивизионных командиров были отосланы с фронта в отставку. Даже Кейтель впал в немилость. Когда Ольбрихт спросил его, каковы были отношения ОКВ с фюрером, фельдмаршал ответил: «Я не знаю, он ничего мне не говорит, он только плюет на меня».
   Зимний кризис не стал периодом ортодоксальной стратегии профессионалов. Любая попытка отхода от своих позиций, отступления через занесенные снегом поля со скоростью, которая не могла превышать 3–4 мили в день, привела бы к тому, что вся германская армия была бы разрезана на куски. Лучше стоять и держаться до последнего, положившись на врожденную стойкость и дисциплину германского солдата. Красная армия использовала в этом наступлении все, что могла, – те немногие драгоценные Т-34, каждого солдата, которого она решилась перебросить с Дальнего Востока, каждый снаряд и пулю, полученные с заводов. Но у нее не было сил, да и не позволяла погода, осуществить контрнаступление с целью глубокого прорыва в духе летних сражений. В тех немногих случаях, когда Красной армии удавалось окружить врага, не хватало артиллерии, чтобы его уничтожить, и не было авиации, чтобы не дать люфтваффе обеспечивать окруженных боеприпасами и продовольствием. То, что русские смогли оправиться, и их зимнее наступление 1941 года остаются одним из самых замечательных достижений в военной истории, но драматизм этих событий заключался в существенной нехватке материальных средств и талантливых людей, от чего продолжала страдать советская военная машина. После того как она не смогла одержать верх во время первого летнего удара, ее шансы на полную победу стали медленно уменьшаться в соответствии с непреложной шкалой относительности. Суммарный результат определялся тем, что, хотя русские и нападали без устали в течение трех месяцев на группу армий «Центр», им так и не удалось достичь крупного окружения врага, к которому они так стремились, а отвоеванная территория ограничилась сорокамильным поясом на подступах к Москве. Немцы смогли удержать Ржев, Вязьму и Орел.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 [18] 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация