А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "План «Барбаросса». Крушение Третьего рейха. 1941–1945" (страница 17)

   Остановившись на два дня зализать раны, 4-я дивизия возобновила наступление на Мценск и 11 октября вступила в пригород. Гейр (командир корпуса) хотел сменить 4-ю дивизию на 3-ю и часть 10-й моторизованной. Но плохое состояние дорог делало это невозможным. Поэтому 4-я дивизия так и продолжала продвигаться вперед. Грязь была настолько густой, что движение вне дорог стало невозможно, а по дорогам машины делали в среднем шесть миль в час. Вечером 11 октября, когда авангард 4-й танковой дивизии опасливо вступал в пылающий пригород Мценска, дивизия вытянулась на 15 миль по узкой дороге, где поддерживающая артиллерия и пехота находились почти за пределами радиосвязи. Для Катукова настал момент нанести следующий удар. Танки Т-34 быстро двигались по замерзающей в сумерках земле, и их широкие гусеницы свободно несли их там, где немецкие Т IV застревали, садясь на бронированные днища. Русские стремительно и ожесточенно атаковали немецкую колонну, расчленив ее на куски, которые подверглись систематическому уничтожению. Стрелки 4-й дивизии, моральный дух которых был подорван при первом столкновении с Катуковым пятью днями ранее, снова увидели, как их снаряды отскакивают от наклонной брони русских танков.
   «Нет ничего страшнее, чем танковое сражение против превосходящих сил противника. Не по численности – это было не важно для нас, мы привыкли к этому. Но против более лучших машин – это ужасно… Вы гоняете двигатель, но он почти не слушается. Русские танки так проворны, на близких расстояниях они вскарабкаются по склону или преодолеют болото быстрее, чем вы повернете башню. И сквозь шум и грохот вы все время слышите лязг снарядов по броне. Когда они попадают в наш танк, часто слышишь оглушительный взрыв и рев горящего топлива, слишком громкий, благодарение Богу, чтобы можно было расслышать предсмертные крики экипажа».
   4-я танковая дивизия была фактически уничтожена, и оборона Тулы получила еще одну небольшую передышку. Но помимо тактической оценки Гудериан сделал зловещий вывод: «Вплоть до этого момента мы имели преимущество по танкам. Отныне положение изменилось на обратное»[65].
   Одним из многих парадоксов восточной кампании является то, что в тот момент, когда русские были наиболее слабы, в германской армии возникли первые серьезные сомнения. Пока Гудериан занимался практическими предложениями, другие офицеры, пользуясь вынужденным отдыхом, предавались историческим размышлениям. Блюментритт пишет, что, несмотря на незначительное сопротивление, «…наступление шло медленно, потому что грязь была ужасной и войска устали».
   Большинство командиров теперь задавали себе вопрос: «Когда же мы остановимся?» Они вспоминали, что случилось с армией Наполеона. Большинство из них начали перечитывать мрачное повествование Коленкура о 1812 годе. Эта книга оставляла глубокое впечатление в критическое время 1941 года: «Я все еще вижу фон Клюге, с трудом пробирающегося по грязи от места своего ночлега к штабу и стоящего там перед картой с книгой Коленкура в руке. И так шло день за днем».
   В последние три недели октября погодные условия – сильные дожди, снег, сырые, пронизывающие туманы – делали движение невозможным. На северном фланге фронта, от Калинина до Можайска, минусовая температура иногда сохранялась весь день. Тогда немцы могли сильнее теснить прикрытие Жукова, обеспечивавшее отход с выступа Ржев – Гжатск. Но и здесь барометр вел себя непостоянно: внезапная 12-часовая оттепель с дождем расстраивала все наступление колонн. В такие дни одна-единственная русская батарея, поспешно установленное минное поле в дефиле между болотистыми перелесками могли задержать целый танковый корпус.
   Генерал Бейерлейн (командовавший смешанной боевой группой в 39-м танковом корпусе) оставил одно из лучших описаний этой стадии наступления. Его группа состояла из 25 танков III и IV; нескольких чехословацких танков, используемых для усиления мотоциклистов при рекогносцировке; роты истребителей танков с двенадцатью 37-мм противотанковыми пушками; артиллерийской батареи с четырьмя 105-мм пушками и двух мотострелковых рот на полугусеничных машинах и на грузовиках. Он пишет:
   «К началу ноября мы достигли лесистой местности к востоку от Рузы и к северу от главной дороги Смоленск – Москва… После бесконечных дождей земля размокла, а потом временами замерзала. Судя по карте, здесь должны были быть хорошие дороги. Это оказалось иллюзией. Автогужевая дорога Руза – Воронцово была скверной лесной просекой, пригодной только в своем начале… Танки могли продвигаться вперед только шаг за шагом в вязкой трясине. Движение колесных машин было невозможно. Однако атаку нужно было осуществить при любых условиях.
   Едва пройдя около 10 километров, около Панова, застряли даже танки… Саперам пришлось делать бревенчатую гать из молодых деревьев длиной 15 километров от Воронцова до Панова, но и по ней можно было ехать только на гусеничном или полугусеничном транспорте… Потребовалось несколько дней, чтобы подтянуть пехоту и укрепить Моденово против контратаки».
   Русские теперь быстро отступали. Жуков определил рубеж, который нужно будет оборонять до последнего, и, пока до него не дошли, он не собирался рисковать, допуская гибельные окружения. Но его арьергарды никогда не оставляли свои позиции, пока их не вынуждали к этому. Стоило только немецким танкам остановиться – из-за усталости, нехватки горючего или погодных условий, – русские поворачивались и тревожили их, не давая передышки. Бейерлейн продолжает:
   «Русские все время атаковали по ночам… и оперативной группе приходилось постоянно быть в полной оборонительной готовности. Чтобы осуществлять это, нужно было держать танковые моторы при определенной температуре. Каждые 4 часа моторы заводили на 10–15 минут, чтобы они достигли 140 градусов по Фаренгейту. Прогрев начинался одновременно, секунда в секунду для всех машин, чтобы как можно меньше мешать передовым постам подслушивания. Их работа и без того осложнялась густым низовым туманом, поднимающимся с болот, особенно по ночам. Мы также обнаружили, что следует включать и трансмиссии во время холостого хода, иначе при трога-нии с места металлические части коробки передач трескались [из-за высокой вязкости масла на холоде].
   После нескольких дней нашей остановки русские полностью знали расположение всех наших средств обороны… Они использовали все гражданское население – женщин, детей, калек, которые вначале совершенно не казались подозрительными…»
   Бейерлейн также сетует на ухудшение морального состояния под действием «катюш», реактивных минометов, которые теперь стали впервые применяться в больших количествах, а также на усиление активности советских ВВС: «Они будут атаковать силами даже одного самолета любого типа, в самых неблагоприятных погодных условиях, когда сами мы не получали никакого прикрытия со стороны нашей авиации».
   Для экипажей танков это время было началом плохих дней. Постоянное нахождение в танках привело к снижению боеспособности солдат, потому что там было тесно и холодно. Земляные бункеры было невозможно строить в вечно мокрой и грязной земле.
   Трудности со снабжением приняли доселе неслыханные масштабы. Из-за постоянного прогрева двигателей начался перерасход бензина. Непрерывные оборонительные бои приводили к непомерным тратам боеприпасов… В течение нескольких дней не бывало горячей пищи для войск первого эшелона. В результате начались желудочно-кишечные заболевания и расстройства.
   Трудности у немцев умножались из-за их боевого расписания, которое становилось перенасыщенным по мере того, как фронт боевых действий уменьшался в размерах. Столица имела только три главных пути подхода, а несколько второстепенных дорог были узкими, уязвимыми и непроезжими. Результатом явилось то, что Гот, Штраус (9-я армия) и Клюге – все соперничали за использование двух главных путей – шоссе Смоленск – Москва и дороги Москва – Клин. Гёпнеру и Вейхсу (2-я армия) приходилось делить дорогу Москва – Калуга, а Гудериану, пока он не овладел Тулой, не досталось вообще никаких дорог с твердым покрытием. После трех недель тяжелого продвижения по грязи и по минным полям, с перепутавшимися линиями снабжения, ломающимися машинами и все возрастающими потерями Бок понял, что им придется перегруппироваться перед окончательным маршем на Москву. 27 октября Геббельс заявил несколько ошеломленным журналистам на пресс-конференции (где только двумя неделями ранее было возвещено о том, что война окончена), что «погодные условия повлекли за собой временную приостановку наступления».
   На этом фоне утраты иллюзий и потери темпов наступления 12 ноября в Орше – ставке группы армий «Центр» – было созвано совещание начальников штабов. Оно должно было стать одним из решающих моментов в истории германской армии. Перед старшими офицерами был поставлен простой вопрос: следовать ли им здравому диктату собственной военной совести, встать на зимние квартиры, дать отдых солдатам и отремонтировать материальную часть, не торопясь, обдумывая следующий этап кампании? Или им следовало пойти на риск, используя остатки собственных сил против неизвестной величины – оставшихся у Красной армии войск и второго уже известного фактора – суровости русской зимы? Разумеется, в каждой кампании бывают случаи, когда состояние противника может явиться тактической возможностью, требующей энергичного, даже отважного использования. Но является ли это одним из таких случаев? Доказательства того, что русские находятся на грани крушения, слишком ненадежны и по большей части основаны на расчетах, которые уже показали свою ошибочность. Что касается зимы, то данные за последние сто пятьдесят лет являлись неоспоримыми, однако ничего не было сделано для ведения маневренной войны в зимние месяцы, кроме запросов на зимнее обмундирование.
   Совещание в Орше было созвано штабом сухопутных сил (ОКХ), то есть самим Гальдером, и на нем присутствовали начальники штабов (но не командиры) подчиненных армий в группе армий Бока. Хотя Орша была местом размещения штаб-квартиры Бока, совещание проходило не в ней, а в служебном поезде Гальдера, поставленном на запасный путь на станции. И хотя прозвучало приглашение к официальному «обсуждению» после обращения Гальдера, которым открылось совещание, было ясно, что оно должно касаться деталей, но отнюдь не принципа. Начальник Генерального штаба привез с собой приказы на осеннее наступление 1941 года, которые и были розданы без каких-либо поправок присутствующим в конце совещания.
   Решение, о котором объявил Гальдер – возобновить наступление на Москву, – часто приводится как один из многих примеров того, как Гитлер вынуждал своих генералов к действиям, с которыми они были не согласны. Но, как и многие другие «примеры» губительного вмешательства фюрера, недолгое объективное рассмотрение выявит и другую сторону дела, которую можно с таким же успехом приводить в качестве иллюстрации типичного отсутствия гибкости у германского Генерального штаба.
   В конце октября можно было сказать многое в пользу последней попытки достичь советской столицы. И Гальдер, и Браухич (в своей осмотрительной манере) пытались убедить Гитлера сосредоточиться на Москве с начала кампании. В докладах, разговорах, меморандумах настаивали только на этом курсе, исключая все другие. После боев под Вязьмой – Брянском было ликвидировано последнее препятствие (во всяком случае, по данным Бока). Было еще и то соображение, что, если не предпринять эту попытку, закрепление «зимней линии» потребует отходов; и пусть они будут незначительными, но в ходе выравнивания линии фронта придется отдавать землю, купленную немецкой кровью. Как смог бы кто-нибудь в ОКХ объяснить это фюреру, да еще сразу после величайшей победы во всей кампании?
   Все это можно понять, и, вероятно, Гальдер и Браухич пришли к решению начать новое наступление где-то между 26-м и 30 октября, поскольку приказы на передислокацию войск группы армий были разосланы в это время. Обе пехотные армии Штрауса и Вейхса были перемещены на фланги; Рейнгардт (принявший командование группой Гота) и Гёпнер были поставлены рядом на левом фланге Клюге, а Гудериан приблизился, чтобы занять положение на правом фланге Клюге, как это было 22 июня.
   Но пока шли эти перемещения, предпосылки, на которых строился план ОКХ, с каждым днем теряли реальность. Влияние погоды на моральное состояние людей и эффективность работы техники стало более пагубным, чем ожидалось. Сопротивление же русских не только не уменьшалось, но и усиливалось. Еще за несколько дней до поездки в Оршу Гальдеру должно было быть ясно, что задача достичь Москвы до Рождества будет очень трудной операцией. Фюрера беспокоило, что его бронетанковые дивизии вязли в лесах Истры, поэтому он был скорее за широкий обход за Москвой, чем за прямое наступление на столицу. «Город падет, и мы не потеряем ни одного человека», – сказал он Муссолини. Этот план хорошо выглядел на настенной карте в Растенбурге, но он полностью игнорировал состояние войск и особенности местности. Тем легче было бы генералам представить единое мнение и отбросить идею наступления на Москву в любой форме.
   Имеется только два документа, относящихся к тому, что происходило на совещании в Орше. Один – это запись в дневнике Гальдера. Она краткая, и в свете его вырисовывающегося отношения к операции смысл ее кажется непоследовательным. Второе свидетельство исходит от Блюментритта, начальника штаба у Клюге, данное на допросе в 1946 году. Из него становится ясно, что, если бы Гальдеру была нужна поддержка, он получил бы достаточное количество профессионально обоснованных возражений.
   Начальник штаба группы армий «Юг» фон Зоденштерн выразил самое энергичное несогласие с идеей дальнейшего наступления. То же самое сделал и начальник штаба группы армий «Север». Фон Грейфенберг из группы «Центр» встал на неопределенную позицию, указав на весь риск наступления, но не выразив протеста. Он был в щекотливом положении. Фельдмаршал фон Бок (у которого он был начальником штаба) был очень сильным профессионалом, но честолюбивым человеком, и его взоры были устремлены на Москву…
   Некоторые подчиненные штабные офицеры были гораздо более откровенны. Получив задачу овладеть железнодорожным узлом города Горького (в 250 милях за Москвой, то есть восточнее ее), Либенштейн запротестовал: «Сейчас не май, и мы сражаемся не во Франции!» Гальдер бесстрастно выслушал возражения и закрыл совещание, сказав, что наступление – это «желание фюрера» и что необходимо захватить железнодорожные узлы, «так как ОКХ имеет сообщения о том, что большие русские резервы, равные по численности свежей армии, находятся на пути из Сибири».
   На этой крайне обескураживающей ноте совещание закрылось, и штабные офицеры разъехались по своим армиям готовиться к решающему сражению.
   Переброска войск с Дальнего Востока всерьез началась в первые дни ноября, и к тому времени, когда снова началось наступление немцев, Жуков более чем удвоил численность своих войск по сравнению с начальным периодом в середине октября, когда он принял на себя командование[66]. Однако мощь русских оставалась меньшей по сравнению с вермахтом и по количеству, и по вооружению. Чтобы выровнять численное соотношение с немцами под Москвой, русская Ставка хладнокровно шла на риск, постепенно забирая дивизии из других секторов фронта, где она еще могла «использовать» пространство, пока не установится зима. Тимошенко получил приказ прислать к Москве с обескровленных южных фронтов танки и артиллерию и вместе с тем был вынужден сохранить большинство своих дивизий в районе Белгород – Елец, где они могли оказать косвенную поддержку левому флангу Жукова. На дальнем северном конце все местные (то есть не прибывшие с Дальнего Востока) резервы были сосредоточены в две армии – 4-ю и 52-ю. Они были непосредственно подчинены Ставке и получили двойную задачу вновь открыть железную дорогу Ленинград-Тихвин – Москва и организовать достаточно энергичное наступление, чтобы предотвратить пополнение группы армий «Центр» за счет войск Лееба.
   Теперь мы знаем, что только 30 октября Сталин окончательно одобрил планы Жукова на зимнее контрнаступление, но стадия планирования, очевидно, продолжалась в течение нескольких недель до этого. Расчет Ставки был простым, каждый фактор поддавался рациональному предсказанию, как и подобает «нации игроков в шахматы», по выражению Кёстринга. К концу октября армии противников остановили друг друга. Но русским предстояло вскоре получить помощь от их неизменного союзника – лютой зимы, невыносимость которой не может представить себе ни один европеец. Русские же солдаты, с детства приученные к ней, были готовы и соответственно одеты. Однако одного только влияния зимы было бы недостаточно, чтобы измотанная и меньшая по численности Красная армия могла бы изменить положение в свою пользу. Избранным для этой цели инструментом стали закаленные опытные солдаты сибирских дивизий. Для того чтобы удар сибирских войск имел максимальный эффект, было необходимо держать их в резерве до последнего момента. Именно на этой стадии (если продолжить шахматную аналогию) могли бы развернуться различные варианты. Решатся ли немцы еще на одно наступление? И если да, то приведет ли оно к их дальнейшему изнурению и тем самым к большей уязвимости? Или оно будет настолько опасным, что придется ввести в игру «сибирскую» фигуру до того, как развернется нужная комбинация?
   Жуков и Шапошников ожидали, что немцы предпримут еще одну попытку, и они также правильно догадались о том, что немцы используют ортодоксальный план а-ля Канны, когда танки сосредоточиваются на флангах. Они разместили на флангах сильнейшие войска. 1-ю ударную армию – у Загорска к северу от Москвы; 10-ю армию и очень сильный 1-й гвардейский кавалерийский корпус – на юге, у Рязани и Каширы. 26-я армия была оставлена у Егорьевска, к востоку от столицы, а 24-я и 60-я армии «резервного фронта» – у Орехово-Зуева. Но основная масса этих сил и все сибирские части, влитые в них, удерживались от боевых действий. Они не должны были перенапрягаться, блокируя германские бронетанковые войска, а должны были дать Готу и Гёпнеру на севере и Гудериану на юге развернуться и зайти флангом к Москве, разбиваясь о русские стрелковые части, занявшие внутреннее кольцо оборонительных сооружений. Это была тонкая и опасная операция.
   15-го и 16 ноября группа армий Бока двинулась в свой последний бросок в направлении на русскую столицу. Земля побелела, прикрытая снегом, и была тверда, как камень. Солнце, еле заметное даже в полдень, виднелось в небе «ни голубом, ни сером, но каком-то странном, кристаллически светящемся, лишенном всякого тепла или поэзии». Воздух застыл, метелей не ожидалось вплоть до декабря, и звуки стрельбы, оранжевые вспышки 75-мм орудий воспринимались с поразительной отчетливостью. Движение по твердому грунту в течение нескольких дней приводило к мысли о том, что танковые войска вновь обрели прежнюю свободу действий. На северном фланге, в особенности где промерзли лесные дороги, высокая плотность сосредоточения танков, которая так мешала немцам в октябре, начала давать результаты. 23 ноября Гот вошел в Клин. 7-я, 15-я и 11-я танковые дивизии двинулись друг за другом в прорыв, как гигантская бронированная «фомка», которая вскоре угрожала взломать всю русскую позицию на северо-западе. Спустя два дня Рокоссовский был вынужден оставить Истру, а 28 ноября танки 7-й дивизии, вздымая облака снежной пыли, достигли канала Москва – Волга. Эта дивизия подчинялась Рейнгардту и состояла из тех же солдат, которые взломали оборону Ленинграда в сентябре и видели, как сверкает солнце на шпилях города. На этот раз колебаться было нельзя.
   После двадцати четырех часов непрерывного хода под непрекращающимися атаками русской авиации 7-я танковая дивизия застигла врасплох саперный отряд у Дмитрова и перешла мост, прежде чем он был уничтожен. К вечеру 400 человек закрепились на восточном берегу вместе с 30 танками и двумя батареями 37-мм противотанковых пушек. Они не знали, что вошли в район расположения сибирских дивизий.
   Тем временем Гудериан на юге пробивался к переправам через Оку. Трехнедельная передышка, которую обеспечили для гарнизона Тулы успехи Катукова, прошла не даром, и советская пехота 50-й армии, усиленная четырьмя тысячами людей в рабочих батальонах, превратила город в крепость, для овладения которой потребовалось бы не менее армейского корпуса. Танки Гудериана не имели ни времени, ни достаточной огневой мощи, чтобы отважиться на такую задачу. Вместо этого Гудериан повернул их на восток, затем на север, описав петлю вокруг Тулы в попытке достичь железной дороги на Серпухов и совершив обход по дуге в 120 градусов. Для защиты своего фланга он направил 4-ю танковую дивизию на Венев и, оставляя по дороге свои пехотные дивизии, образовал защитное прикрытие вдоль верховий Дона.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 [17] 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация