А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "План «Барбаросса». Крушение Третьего рейха. 1941–1945" (страница 16)

   Полевая разведка русских в первые месяцы войны была хуже немецкой. Они брали меньше пленных, и в хаосе семисотмильного отступления не было ни времени, ни аппарата для просеивания и анализа донесений. Но к осени 1941 года русские начали пользоваться данными, все возрастающими по количеству и точности, которые поставлялись партизанскими отрядами, действовавшими за линией фронта.
   «Партизанское движение было четвертым родом войск в Великой Отечественной войне». Это стандартное утверждение советских военных историков, и вплоть до XX съезда КПСС считалось, что оно было вдохновлено речью Сталина от 7 июля. Но факты показывают, что не существовало никакого стройного плана партизанской войны на оккупированной территории. Нежелание советского диктатора поощрять независимые полувоенные организации было отчасти причиной этого. Кроме того, нужно принять во внимание обычный отказ диктаторов даже допускать мысль о том, что его территория может быть завоевана, дабы это не приводило к нежелательным политическим выводам со стороны местного населения. Даже руководимый партией Осоавиахим был рассчитан для удовлетворения требований Красной армии во время «правильной» войны и обеспечения безопасности в тылу.
   Когда до Гитлера дошли первые слухи о партизанской «войне», он приветствовал их. «Она имеет свои преимущества: это дает нам возможность истреблять всех, кто будет против нас». СС были номинально ответственны за «порядок» на оккупированных территориях, но по приказу ОКВ от 16 июля 1941 года эти обязанности возложили и на регулярную армию.
   Но вместо того чтобы привести к «быстрому умиротворению» страны, репрессивные меры, осуществлявшиеся немцами, вызвали рост партизанского движения. В деревнях перед партизанами больше не запирали дверей и не прятали пищу. Жители, которые вначале с любопытством и почти с облегчением встречали захватчиков, теперь испытывали к ним почти всеобщую ненависть. И особое значение получил «национальный» характер борьбы, который Сталин теперь ставил выше идеологических и партийных доктрин. Кочующие бандиты видели, с какой жестокостью обращались с их неповинными соотечественниками. Вести об этом распространялись все шире. Партизаны начали наносить удары по немцам уже не ради добывания пищи и боеприпасов, а ради мщения. Жестокость в новом измерении начала бросать свою тень над войной на Востоке.
   В это же время Ставка начала осознавать военное значение этой массы людей, оставленных за фронтом немецкого наступления (самые скромные оценки говорят, что на оккупированных территориях оставалось не менее 250 тысяч вооруженных русских), и принимать разумные меры, чтобы их организовать и вдохновить. На парашютах забрасывали специально подготовленных «агитаторов», организовывали местные штабы, потребовали соблюдения дисциплины и стали обеспечивать рациями и взрывчаткой. Через несколько месяцев эти люди стали ощущать себя солдатами.
   Реакция немцев была предсказуема. Террор должен быть усилен и должен стать повсеместным. Чтобы облегчить совесть солдат, Верховное командование приказало:
   «В каждом случае активного сопротивления германским оккупационным властям, независимо от конкретных обстоятельств, следует считать, что оно исходит от коммунистов».
   Поставив все на идеологическую основу, они получили возможность легче приказывать:
   «За жизнь одного германского солдата следует приговаривать к смерти от пятидесяти до ста коммунистов, то есть русских. Способ приведения казни в исполнение должен еще больше усиливать устрашающее действие».
   Было, в частности, приказано, чтобы расстрельная команда целилась на уровне талии или ниже. Эта практика приводила к тому, что большинство жертв хоронились заживо, в агонии от ран в живот.
   Постепенно изменились мотивы, стоявшие за кампанией террора. Вначале уверенные в близкой победе немцы получали садистское наслаждение в репрессиях. Как приятно сочетать службу и спорт; купаться в славе крестоносца и наслаждаться тем странным физическим удовольствием, которое столь многие немцы получают, принося мучения другим. В долгие летние вечера обычно по малейшему поводу организовывали «охоту за людьми» – окружали деревню, поджигали ее и стреляли по жителям, как по дичи.
   Но постепенно немцам стало ясно, что война так скоро не кончится; что их мало, а русских много, территория их огромна. Страх и чувство вины стали умерять торжество победителей, по мере того как действия партизан и мрачная ненависть гражданского населения с каждым днем становились все ощутимее. Русское подполье платило поработителям той же варварской монетой: ночью сходил с рельс санитарный поезд, и раненые немцы горели от брошенных бутылок с керосином; водопровод в казарме оказывался отравлен и т. д.
   Таким образом, мы видим, что в двух отношениях – в шпионаже и контрразведке у себя в тылу – русские уже имели преимущество над своими врагами, причем ценность их все возрастала по мере продолжения войны. Но по чисто военной оценке в начале боев за Вязьму-Брянск должно казаться, что конец войны ожидается осенью 1941 года. К концу сентября группа армий Бока была готова к танковому наступлению в еще больших масштабах, чем даже в первые дни «Барбароссы». 48-й танковый корпус Кемпфа был переброшен из группы армий «Юг» и вместе с 9-м корпусом и двумя моторизованными дивизиями подчинен Гудериану. Сюда же была подтянута вся группа Гёпнера из группы армий «Север».
   Против них находилась последняя из русских полноценных армий. Срочно и в суматохе объединенная в одно целое, она была трагически не готова к этому страшному испытанию.
   На третий день наступления Гудериан отметил – «…достигнут полный прорыв».
   Через сутки танки 4-й танковой дивизии ворвались в Орел, где еще было электричество и ходили трамваи. На запасных путях ждали отправки на Урал драгоценные станки. В центре города Гёпнер со своей группой, усиленной дивизиями СС «Рейх» и «Великая Германия», разрезал русский фронт надвое, прижав отрезанную массу Западного фронта Конева к верхнему течению Днепра, на пути наступающих армий Клюге и Штрауса. Еще дальше к северу Гот повернул свои танки на юг, на дорогу Вязьма – Гжатск, остановившись позади русской пехоты. В этих двух котлах были скованы более 500 тысяч русских солдат, обреченных на уничтожение. Это было самой краткой и, как должно быть, самой хирургической из всех ампутаций, произведенных над Красной армией тем летом. Теперь дорога на Москву стала широко открыта, и не было время обращать внимание на неблагоприятные метеопрогнозы или тревожно высокие цифры поломок боевых машин. Геббельс заявил в Берлине иностранным корреспондентам: «Уничтожение группы армий Тимошенко определенно привело войну к завершению».
   Несомненно, в германской армии было очень мало тех, кто считал, что нужно остановиться до того, как будет захвачена русская столица. 7 октября пошел первый снег. Он быстро растаял. В этот день Гудериан послал в группу армий запрос относительно зимней одежды. Ему ответили, что он получит ее со временем (хотя он так ее и не получил) и чтобы он «не делал больше ненужных запросов подобного рода».
   А разбитые остатки советского Западного фронта получили нового командующего. Его имя, которое прошло незамеченным у германской разведки, было Георгий Жуков.

   Глава 9
   БИТВА ЗА МОСКВУ

   На второй неделе октября русские начали осознавать страшный масштаб своего поражения в боях под Вязьмой и Брянском и с ним близость полной гибели. 12 октября Гёпнер форсировал реку Угру, уже начавшую замерзать, и поставил новую мучительную дилемму перед русской Ставкой. Повернут ли немцы вправо, на Калугу, чтобы осуществить еще одно губительное окружение измотанных армий, находящихся против Гудериана? Или они поведут наступление прямо на Москву через Малоярославец? Или они повернут на север, соединясь с 3-й танковой армией Гота, чтобы разбить правый фланг московских армий и обнажить все северо-восточное прикрытие оборонительных сооружений столицы?
   Непосредственно на пути Гёпнера находились три русские пехотные дивизии неполного состава. Они оставили свою артиллерию на западном берегу реки, танков у них вообще не было, а остатки кавалерии были по численности меньше бригады. Они принадлежали частям, разбитым в боях предшествующей недели, и были в своем большинстве изнурены и деморализованы. Примерно в 80 милях к северу еще одни небольшие силы под командованием генерал-лейтенанта Д.Д. Лелюшенко отходили от Гжатска, напрягая все силы, чтобы выдержать напор танков Гота.
   Целостность всего русского фронта перед Москвой зависела от этих двух групп. У Ставки еще были силы в этом секторе, но они застряли на флангах – перед Гудерианом у Орла или на крайнем северном конце вокруг истока Волги. Но даже если бы удалось использовать и эти дивизии, все равно немцы имели сокрушительное численное преимущество, не говоря уж о материальной части. Во всем Западном фронте у русских осталось только 824 танка, половина которых едва ли была пригодна к действию. Было очень мало танков Т-34 и КБ, единственных, которые могли сражаться на равных с немецкими бронемашинами.
   Как и в Ленинграде в сентябре, местный комитет партии работал по 24 часа в сутки, собирая и организуя «рабочие батальоны», но эффективность этой работы снова ограничивалась страшной нехваткой оснащения. Московский гарнизон выделил для этих новых частей 5 тысяч винтовок и 210 пулеметов, но после этого было запрещено брать вооружение у регулярных войск. Типичный батальон из 675 человек отправлялся на фронт, имея только 295 винтовок, 120 (захваченных) ручных гранат, 9 пулеметов, 145 револьверов и пистолетов и 2 тысячи «молотовских коктейлей» – бутылок с зажигательной смесью, которые нужно было бросить на моторное отделение танка, чтобы они сработали.
   За этот критический отрезок времени на Западный фронт прибыла из Сибири только одна свежая подготовленная дивизия – 310-я моторизованная. Один свидетель описывает, как головные батальоны, сильные и здоровые, в своем стеганом обмундировании прибывали на железнодорожную станцию Цветково и, «проходя, приветственно махали руками и шапками своим товарищам, у которых едва хватало сил помахать им в ответ». И в самом деле, когда 14 октября Жуков принял личное командование ему, должно быть, казалось, что те две бочки, из которых матушка-Русь так долго привыкла черпать свои ресурсы для своей защиты – пространство и люди, – уже выскребывались до дна.
   Еще несколько дней Жуков верил, что положение, хотя и крайне опасное, поддается контролю. Пока держались фланги у Калинина и Мценска, слабый центр был меньшим злом, потому что угрожающие клещи Гота и Гудериана оставались разъединенными, и только танки Гёпнера поддерживали прямое наступление 4-й и 9-й армий. Даже если бы Боку удалось покрыть все расстояние до столицы, еще оставалась вероятность, что срок его удержания города будет таким же недолговечным и непрочным, как и у Наполеона. Если бы русские дивизии на флангах могли удерживать свои позиции, то прорваться в Москву прямым путем для армии Бока значило бы «сунуться рылом в ловушку, которая захлопнется, как только начнутся метели».
   По-видимому, это была главная мысль, которая занимала Жукова, об этом же думал и каждый красноармеец. Оставалось еще всего шесть недель до начала зимы, их последнего союзника, который мог выручить их в тяжкую минуту. Каждый прошедший день приближал время, когда ледяной ветер, крепчавший над просторами Урала, задует по всей Сибири, над степями, над Москвой, над полями сражений.
   Немцы тоже думали об этом. Бейерлейн описывает, как по утрам танкисты запускали свои машины:
   «Косые лучи солнца, уже невысоко поднимающегося над горизонтом, обманывали нас. Но каждый вечер… зловещие черные облака росли далеко вдали, поднимаясь над степью. Эти темные массы несли в стратосферу дожди, лед и снег грядущей зимы. Каждое утро их не было или так казалось, но они снова появлялись в вечерних сумерках, еще более массивные, чем ранее».
   Но 14 октября, когда северный стык русского фронта треснул, положение стало иным. Танки Гота ворвались в Калинин, и 3-я танковая группа, по пятам которой двигалась 9-я армия, наступала вдоль верхнего течения Волги к Московскому морю – огромному искусственному водохранилищу, от восточного конца которого на юг к столице шел семидесятимильный канал. Через несколько недель это озеро замерзнет на всю свою пятидесятимильную протяженность и станет бесполезным как оборонительная преграда. Но сами эти дни были жизненно важны, а теперь, когда на северном берегу озера остались пять стрелковых дивизий и несколько маленьких групп танков и кавалерии, они уже пролетели.
   Жуков понимал, что для него самым главным было сохранить войска. Больше не могло быть сражений любой ценой, больше нельзя было выигрывать время ценой жизней, ожидая накопления резервов. Ибо больше не было резервов, а жизнь и время были уравнены на весах судьбы.
   В самой Москве из рядов высшего партийного руководства начал распространяться угрюмый страх. Эти люди знали, какова реальность, скрывающаяся за воззваниями и плакатами, покрывавшими мрачные городские стены. Самые крепкие люди были мобилизованы в «рабочие батальоны». Свыше полумиллиона непригодных к строю городских жителей были направлены на окраины, где днем и ночью, несмотря на холод, работали на оборонительных сооружениях и копали противотанковые рвы. От этих людей, от раненых красноармейцев на железнодорожных станциях, по этому широко разветвленному таинственному каналу слухов, столь процветающему в репрессивном обществе, распространялись ужасные новости. Повторяющийся кошмар царской армии – нехватка боеприпасов – снова бросал свою длинную тень. Пугающие рассказы об отношении немцев к пленным и гражданским вторили сообщениям о массовых расстрелах «дезертиров» и «нытиков», проводимых органами НКВД. В течение трех дней после падения Калинина столица была охвачена чуть ли не всеобщей паникой. Известие об эвакуации правительственных учреждений в Куйбышев вызвало массовое бегство тех, кто имел возможность сделать это. Вначале коснувшись партийных чиновников и бюрократов меньшего калибра, уезжавших под предлогом полученного приказа, это движение быстро охватило их семьи, чиновников жизненно важных учреждений, таких, как отделы выдачи продовольственных карточек, почт и даже милицию и ополчение, выполнявших задания по поддержанию порядка.
   Когда прекратилось распределение продовольствия, опустели улицы и многие дома, начались грабежи и воровство. Звуки выстрелов днем и мертвенный свет немецких зажигательных бомб по ночам довершали картину города, стоявшего на грани гибели.
   Сталин оставался в Москве. Можно представить, что он размышлял о Брест-Литовском мире, который Ленин подписал в 1918 году, чтобы спасти большевистский режим от уничтожения германской армией. Нет сомнений, что самообладание иногда подводило Сталина, точно так же, как его неуклюжее вмешательство в военные операции испортило проведение отступления из-под Киева. Известно несколько его непривычно необдуманных заявлений в критические моменты: «Мы будем приветствовать американские войска под американским командованием на любом участке русского фронта» – Гарри Гопкинсу, 30 июля; «Британские экспедиционные войска могут действовать из Персии и присоединиться [к нам] в защите Украины» – Стаффорду Криппсу, после Умани. И даже еще мелодраматичнее, после падения Киева: «Все, что создал Ленин, мы потеряли навсегда». Но нельзя найти ни одного документа о каких-либо дипломатических подходах, о мирных предложениях, пусть косвенных или ориентировочных, которые бы сделал Советский Союз в это время. У диктатора было слишком много врагов, чтобы он мог рискнуть, изменив статус-кво.
   19 октября Москва была объявлена на военном положении, и для восстановления порядка в город были направлены дополнительные силы НКВД. С этого момента в городе затихли вспышки паники. В затемненном городе, с заснеженными улицами, закрытыми магазинами, вечно ревущими сиренами воздушной тревоги воцарилось мужество отчаяния.
   Отчаяние объяснялось отсутствием надежды на спасение. Оно было полной противоположностью той апатии и покорности, характерных для французского коллапса в 1940 году. Тогда люди пожертвовали своей страной и независимостью ради своей собственной безопасности. Казалось, что можно будет не расставаться с удовольствиями сладкой жизни, если просто отказаться от борьбы. Но русские 1941 года смутно представляли себе эти удовольствия. Лишения и жертвы оставались, как и были на протяжении столетий, для них привычными. Теперь немецкий захватчик олицетворял для них все их горе и страдания. Но их сопротивление питалось и более глубоким вдохновением.
   «Даже те из нас, кто знал, что наше правительство безнравственно, что СС и НКВД отличаются разве только языком общения, и кто презирал лицемерие коммунистической политики, чувствовали, что мы должны бороться… Потому что каждый русский, кто жил в годы революции и в тридцатые почувствовал дуновение надежды, впервые в истории нашего народа. Мы были как почка на корне, который столетиями прорастал в каменистой почве. Мы чувствовали, что сантиметры отделяют нас от открытого неба.
   Мы знали, что, конечно, мы умрем. Но наши дети унаследуют две вещи: Землю, свободную от захватчика, и Время, в котором могут развиться прогрессивные идеалы коммунизма».

   Проблема, стоявшая перед Жуковым и Ставкой, требовала тончайшего подхода. Необходимо было сохранить хоть какой-то фронт до прихода зимы, а сопротивление должно было обладать достаточной гибкостью, чтобы избегать окружений, но и быть достаточно сильным, чтобы задержать врага. Из двух классических столпов доктрины Красной армии (а до нее царской армии) один – масса – уже был утрачен. Второй – отступление с боем, заманивающее захватчика все глубже на восток, – был ограничен насущной необходимостью не подпускать врага к стенам Москвы. Для этого русские вели бои силами небольших, сформированных для конкретной цели групп смешанных родов войск, с большим удельным весом кавалерии, численностью редко больше бригады. Они осуществляли маневренные операции между рядом оборонительных районов, которые были заняты местным ополчением и «рабочими батальонами», имевшими приказ сражаться до конца.
   На севере и в центре страна была настолько лесистой, что у немецких танков редко была возможность расходиться веером. Привыкшие к малым земельным площадям Западной Европы, немцы были ошеломлены бесконечными лесами, в которых день за днем они кое-как продвигались. Теперь темнота продолжалась по четырнадцать часов в сутки. Когда германские колонны останавливались на ночлег, советская кавалерия пробиралась по тропинкам за линией фронта, устанавливая мины и обстреливая из минометов обозы с продовольствием. Даже группа Гота, которая, казалось, уже прорвалась к Калинину, к концу октября продвигалась шагом.
   Таким образом, хотя немцы на севере и в центре были ближе всего к Москве (в Можайске в ясную ночь они могли видеть огонь зениток над Москвой), истинная опасность для Красной армии таилась дальше к югу, где местность была более открытой и где против Жукова, почти не имевшего танков, находилась вся 2-я танковая армия Гудериана. На этой стадии сражения у Жукова оставалась только одна самостоятельная танковая часть, 4-я танковая бригада полковника Катукова. В сентябре они получили танки Т-34, и личный состав состоял из курсантов и преподавателей танкового училища в Харькове. Бригада уже два раза избегала окружения. Вначале Буденный направил ее к Киеву, но они прибыли к месту, опоздав на два дня, когда Модель уже сомкнул свою ловушку. Затем, погрузившись на платформы в Львове с направлением в состав Западного фронта, бригада проследовала через Орел в тот самый день, когда Гудериан совершил свой прорыв. Исключение составляла ожесточенная стычка у Белополья 20 сентября. После того как окружение под Брянском оголило южный фланг русских, она осталась единственной ударной группой между Окой и Мценском, в разрыве шириной почти 70 миль. Получив приказ повернуть вокруг Мценска и задержать наступление Гудериана на Тулу, Катуков нанес резкий удар по 4-й танковой дивизии 6 октября, заставив ее «пережить несколько трудных часов и понести тяжелые потери». Вместо того чтобы развивать свой начальный успех, Катуков затем отошел назад, здраво рассудив, что сохранить свою группу куда важнее, чем предпринять самоубийственную атаку против целого вражеского соединения. Гудериан отметил: «Это был первый случай, когда огромное преимущество Т-34 перед нашими танками стало очевидным… От быстрого наступления на Тулу, которое мы планировали, пришлось отказаться».
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 [16] 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация