А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "План «Барбаросса». Крушение Третьего рейха. 1941–1945" (страница 15)

   Успешно действовала лишь 2-я кавалерийская дивизия, которая нашла слабо удерживаемый сектор на фланге Рейхенау и стала предпринимать набеги к юго-западу от Киева. Удача улыбалась храбрым кавалеристам, и больше недели им удавалось не концентрировать на себе внимания гитлеровской авиации. За это время 2-я кавалерийская прочесывала болотистые районы по Тетереву, одному из притоков Припяти, нападая на разрозненные части германской пехоты, двигавшиеся сомкнутым строем к «фронту», который, как они считали, находится в 40 милях к востоку. В последние дни августа русской кавалерии снова повезло – они захватили секретную часть с картами 6-й армии, когда немцы расположились на ночном бивуаке в какой-то деревне рядом с шоссе Коростень – Киев. Один из уцелевших немцев описывает эту сцену:
   «У нас не было настоящих часовых… а так, несколько человек ходили кругом, винтовки за плечом, так как считалось, что между нами и русскими находится вся 16-я моторизованная дивизия. Мы чуть не братались с деревенскими; я запомнил, что некоторые из них никогда не видели лимона. Потом они начали расходиться по домам… нам показалось это странным, и вскоре деревня как бы опустела.
   Через некоторое время послышался топот кавалерии и… показалось облако пыли. Кто-то сказал, что это колонна снабжения для одной из венгерских дивизий. И вдруг они налетели на нас… как в американском фильме о Диком Западе… крепкие небольшие кони неслись галопом через наш лагерь. Одни строчили из ручных пулеметов, другие размахивали саблями. Я увидел, как менее чем в десяти метрах от меня двоих зарубили саблями… только подумать, через восемьдесят лет после Садовы! У них были и прицепленные тяжелые двухколесные пулеметы; через несколько минут послышались свистки, и всадники будто растаяли; пулеметчики обстреляли нас продольным огнем с очень короткой дистанции… вскоре тенты и грузовики запылали, и стали слышны крики раненых…»
   Но ни местные успехи, подобные этому, ни стойкость и мужество русского солдата в близком бою не могли остановить стратегическое развертывание наступления Рундштедта. Пока Клейст накапливал силы на южных днепровских плацдармах, Гудериан с максимальной скоростью вел вперед два танковых корпуса, 24-й и 47-й, по направлению к Десне.

   Теперь ясно, что изменение направления танковой группы Гудериана на 90 градусов на юг для удара в тыл Буденного застало русских совершенно врасплох. Разрыв между войсками Тимошенко, измотанными боями под Смоленском и Рославлем, и войсками Буденного, инертно прижавшимися перед Киевом, превышал 120 миль. Некоторые оборонительные действия еще велись остатками русской 5-й армии и войсками, теснившимися вокруг Гомеля, но только против атаки с запада. Танки Гудериана наступали в тыл 5-й армии, двигаясь по лесам, гатям и болотистому кустарнику. Гудериан шел впереди, с двумя своими ведущими танковыми дивизиями, находившимися на расстоянии около 30 миль друг от друга. Каждой дивизией командовал генерал, которому в будущем было суждено отличиться: Модель и Риттер фон Тома, который принял командование Африканским корпусом, когда Роммель заболел под Аламейном. Уже на третий день похода Модель, покрыв 60 миль, овладел мостом длиной 680 метров через Десну у Новгород-Северского и преодолел последнее большое природное препятствие между танковой группой и Клейстом.
   Русские историки все еще не хотят возложить на Буденного вину за катастрофу под Киевом. Вместо этого они обвиняют Кузнецова и Еременко, которые командовали войсками, находившимися вдоль фланга Гудериана. Но какова была численность этих войск? На собственной карте Гудериана за 31 августа показаны только девять советских стрелковых и одна кавалерийская дивизия вдоль всей линии между Рославлем и Новгородским плацдармом, и маловероятно, чтобы любая из них по численности превышала бригаду. Далее, все германские войска были механизированы; русским же необходимо было сосредоточиться, прежде чем перерезать немецкую колонну, но они не могли двигаться быстрее пешего пехотинца.
   12 сентября Клейст наконец прорвался через измотанную 38-ю армию и атаковал со своих плацдармов в Черкассах и Кременчуге. (Этот день, 12 сентября, когда на севере Рейнгардт одновременно прорвал ленинградскую оборону, может считаться самым несчастливым днем для Красной армии на всем протяжении войны.) Модель со своей 3-й танковой дивизией, являвшейся острием наступления Гудериана, рвался на юг. Выйдя из лесов и болот вокруг Сейма, он двигался теперь по сухим пшеничным полям. 16 сентября танковые войска сошлись у Лохвицы, и внешнее кольцо сомкнулось, обеспечив крупнейшее окружение, достигнутое обеими сторонами за всю кампанию.
   Среди советских войск царил полный беспорядок. Сталин снял Буденного 13 сентября, и тот был вывезен на самолете на «резервный фронт». Не было даже видимости центрального командования. Вся масса окруженных выслушивала отдельные, часто противоречивые команды командиров корпусов и армий. По некоторым данным, Буденный отдал приказ на отход 8 сентября, но потом отменил его на следующий день. Власов утверждал, что он несколько раз пытался убедить Сталина, чтобы тот разрешил отход, но это разрешение было дано только через два дня после того, как Модель и Клейст сомкнули кольцо окружения[63].
   Фактически для попытки прорыва русские не имели ни боеприпасов, ни горючего, ни координации. С упорной тупостью они сражались, пока не кончалось то малое, что они имели. В эти последние дни хаоса целые батальоны пытались проводить контратаки, бросаясь с пятью последними патронами против вражеской артиллерии, которая косила их прямой наводкой. Когда к ним приближались немцы, русские сопротивлялись до последнего. Сталин председательствовал над их смертью: громкоговорители от специально оборудованной установки передавали записи его речей для защитников ключевых позиций. Малапарте описывает, как «во время боя слова Сталина, усиленные до гигантской громкости рупорами, сыплются на людей, присевших в окопчике у треноги своего пулемета, гремят в ушах солдат, залегших среди кустов, раненых, корчащихся в агонии на земле. Громкоговорители придают этому голосу резкий, жесткий, металлический оттенок. Есть что-то дьявольское и в то же время страшно наивное в этих солдатах, которые сражаются до смерти, вдохновляемые сталинской речью о советской Конституции. В этих солдатах, которые никогда не сдаются; в этих мертвых, повсюду лежащих вокруг меня; в этих последних жестах – упорных, неистовых жестах этих людей, умерших такой страшно одинокой смертью на поле боя среди оглушительного грохота выстрелов и неумолчного рева громкоговорителей».
   После пятидневного кровопролития начались первые сдачи в плен. К тому времени, когда вся территория была усмирена, свыше 600 тысяч солдат попали в плен[64]. Почти одна треть Красной армии была уничтожена. При подсчете трофеев немцы старательно классифицировали и учитывали каждую вещь. Фотографы и художники толпами прибывали на поля сражений и оставили нам огромное количество документов; огромные скопища изуродованных выгоревших грузовиков; обгоревших танков, броня которых разорвана и вывернута от попадания 88-мм снарядов. Громадные кучи стрелкового оружия, винтовки, образующие горы высотой 30–40 футов, ряды и ряды полевых орудий, у каждого из которых казенная часть, как положено уставом, вырвана последним выстрелом. В изобилии представлены фотографии мертвых. Лежащих рядами, грудами; вытянувшихся и спокойных и скорчившихся в агонии; искаженных, изуродованных, обгорелых. Иногда видно, что они пали в бою. Другие, как сообщают подписи, в результате «карательных» мероприятий. При разборе этих гор «документальных» свидетельств охватывает ужас от этого тевтонского садизма, этого германского упоения насилием и жестокостью. Специально отбирались самые ужасные, отталкивающие кадры. Победа была велика, но немцы тщились сделать так, чтобы она казалась еще более жестокой и безжалостной, чем в реальности.
   Из всех тем страшнее других тема пленных. Эти длинные покорные колонны, тянувшиеся по изрытой воронками земле в безнадежном отчаянии. В глазах русских та немая, воловья покорность, как у людей, сражавшихся за родину и потерявших все. Догадываются ли они о том, что их ждет? Голод, свирепствовавший в лагерях тиф, двадцатичасовой рабочий день на заводах Круппа под хлыстами эсэсовцев? Медицинские «опыты», муки, четыре года невероятной изобретательной жестокости самого ужасного и непростительного вида? Было ли у них интуитивное содрогание при мысли о будущем, могли ли они осознать, что из каждой тысячи свой дом снова увидят менее тридцати человек?
   Все это риторические вопросы. Но зададим еще один: когда немцы видели эти мрачные колонны, бессильно ползшие по степи, понимали ли они, что сеют ветер? Первая жатва, самая ужасная, была недалеко – до нее оставалось менее двенадцати месяцев.

   Глава 8
   НАЧАЛО НАСТУПЛЕНИЯ НА МОСКВУ

   В конце сентября 1941 года, когда в Киевском очаге сопротивления замолкли последние выстрелы и были заколочены досками двери товарных вагонов, везущих на запад русских военнопленных, немцев мучила неразрешимая загадка: медведь мертв, но он не падал. Потери русских никогда не будут точно известны, но ОКВ оценивало их в два с половиной миллиона человек, 22 тысячи орудий, 18 тысяч танков и 14 тысяч самолетов. Эта статистика основывалась на анализе данных разведки. Она почти точно совпадала с данными о численности русских, которые эти же специалисты разведки подготовили в начале кампании. За счет чего же тогда держалась Красная армия?
   Стратегические задачи, какие были поставлены перед вермахтом в начале кампании, были все выполнены. Ленинград был осажден и нейтрализован; Украина открыта для германской экономики вплоть до Донца (а русские лишились ее). На Бендлерштрассе уже началась работа над изучением новых потребностей в войсках на оккупированной территории. Предусматривался отвод в Германию примерно 80 дивизий (половина из которых подлежала мобилизации). Военная администрация оставит в своем распоряжении лишь мобильные войска в крупных промышленных и транспортных центрах; каждая группа кроме обычных оккупационных обязанностей сможет выполнять отдельные задания по ликвидации любых попыток сопротивления, прежде чем оно станет опасным.
   Однако на фронте все выглядело иначе. Немецкий солдат чувствовал, что он в глубине враждебной страны. Однообразный, в основном равнинный ландшафт прерывался только реками. Днепр, Дон, Миус, Сал, Донец, Оскол, Терек, Сож, Остер, Десна, Сейм. Через все эти реки саперы вермахта строили мосты, на берегах каждой из них были похоронены их товарищи. И везде находился враг, всегда в отступлении, но всегда стрелявший. Часто дневной бой заканчивался, а русские снова стояли на горизонте; танки Т-34 со своими плоскими башнями, еле различимые в цейссовские бинокли, как будто заманивали все дальше на восток. От своих союзников, венгров и румын, не считавших себя сверхчеловеками, немцы начали заражаться тревожными чувствами. Будто русского нужно убивать два раза; будто русских никто не побеждал; будто ни один солдат не выйдет из России живым. И каждый немец, на каком бы участке фронта он ни сражался, с какой-то странной смесью ужаса и восхищения следил за поведением раненого русского:
   «Они не кричат, они не стонут, они не ругаются. Несомненно, есть что-то загадочное, что-то непостижимое в их суровом угрюмом молчании».
   Будто из злобного желания заставить своих врагов проявить слабость, немцы не оказывали медицинской помощи военнопленным и держали их на голодном пайке. Двингер пишет:
   «У некоторых из них, обожженных огнеметами, не было и признаков человеческого лица. Это были покрытые пузырями бесформенные куски мяса. У одного пулей оторвало нижнюю челюсть. Обрывок мяса, прикрывающий рану, не скрывал трахею, через которую дыхание вырывалось хрипящими пузырьками. Пять пулеметных пуль размозжили плечо и руку другого, который тоже не был перевязан. Казалось, что у него отовсюду текла кровь… Я пережил пять военных кампаний, но никогда не видел ничего подобного. Ни крика, ни стона не срывалось с губ этих раненых, которые почти все валялись на траве… Как только стали раздавать еду, русские, даже умирающие, поднялись и устремились вперед… Человек без челюсти едва мог стоять. Раненый без руки привалился уцелевшей рукой к дереву, обгоревшие шли, как могли. За каждым тянулся ручей крови, растекающийся во все увеличивающуюся лужу».
   Тревожное чувство пирровой победы посещало в основном солдат пехоты, и это ощущалось в их письмах домой и дневниках. Но потребовалось куда больше времени, чтобы это чувство ощутило и ОКХ. Только не раньше конца августа там стали задумываться о вероятности зимней кампании. 30 августа Гальдер приказал:
   «Учитывая последние события, которые могут вызвать необходимость проведения операций даже во время зимы, предписываю оперативному отделу составить доклад о потребностях в необходимом зимнем обмундировании».

   Победа под Киевом заставила многих офицеров в Генеральном штабе поверить в то, что еще один такой котел, и с русскими будет покончено, а они будут зимовать в Москве. Только Рундштедт целиком противился этой идее, советовав оставить армию на Днепре до весны 1942 года. Но это было неприемлемо для Гитлера. А поскольку большинство старших генералов – Бок, Клюге, Гот, Гудериан – отвечали за центральный сектор (и питали честолюбивые замыслы), естественно, Рундштедт остался в одиночестве среди высших генералов.
   Разумеется, главнокомандующий ничем не выдавал своей неуверенности, когда говорил с бароном фон Либенштейном и другими начальниками штабов в ставке Бока 15 сентября. Целью новых операций, сказал он собравшимся, было «уничтожение последних остатков группы армий Тимошенко». Для этого потребуется три четверти германских войск на Восточном фронте, включая все танковые дивизии (кроме находящихся в группе Клейста, которые должны продолжать очистку Украины). Гёпнер уже передислоцирован с севера и займет позицию в центре. На дальних флангах снова будут танковые армии Гота и Гудериана.
   Ширина фронта наступления была необычайно большой. Между исходным рубежом Гота севернее Смоленска и Гудериана – на левом берегу Десны – было более 150 миль. Немецкий план заключался в том, что вклинивание Гёпнера разрубит русский фронт надвое и его части стянутся к центрам коммуникаций – Вязьме (намеченную цель для Гота) и Брянску (цель Гудериана). После ликвидации этих двух окружений не станет препятствий для прямого наступления на советскую столицу.
   В приказе, обращенном к рядовым солдатам, фюрер возгласил:
   «После трех с половиной месяцев боев вы создали необходимые условия для нанесения последних мощных ударов, которые должны сломить противника на пороге зимы».
   Как назло, русский фронт, находившийся против сосредоточения Бока, переживал состояние командного вакуума как раз в те дни, когда немцы заканчивали свои окончательные диспозиции. Тимошенко был переведен на юг, чтобы организовать заслон из осколков разбитой группы Буденного. Конев был назначен на Западный фронт, а Еременко остался командовать Брянским фронтом. Координация между этими двумя фронтами была далека от совершенства. Те многие разрывы, которые ослабляли их совместный фронт, затыкались прямо из Москвы войсками «резервного фронта», подотчетными Жукову. В то время как «резервный фронт» главным образом сосредоточивался вокруг дуги внутренней полосы обороны – Ельцы – Дорогобуж с двумя армиями по обе стороны Юхновского подхода, – Еременко планировал самостоятельную контратаку у Глухова – как раз у того пункта, который Гудериан выбрал для своего вклинивания.
   Численность русских, включая кадровые армии Конева и Еременко и «резервный фронт», составляла 15 стрелковых армий, то есть немногим больше полумиллиона человек. Но почти всем не хватало артиллерии, хотя минометов и более мелкого оружия было в избытке. Уровень мобильности был весьма низок – даже лошади стали редки. Еще более серьезным фактором стало ухудшение качества человеческого материала. Ибо, хотя уровень высшего тактического руководства повышался после страшных испытаний первых недель войны, у простого красноармейца не было почти ничего, кроме личной храбрости и физической выносливости. И они должны были противостоять самым опытным и великолепно обученным солдатам во всем мире.
   С точки зрения оснащенности и подготовки армии, развернутые для начальных боевых действий в прологе к битве за Москву, были самыми слабыми из когда-либо выставлявшихся Советами. Почти все бойцы были резервистами. То немногое, что они могли помнить из своей военной подготовки, очень отличалось от современных принципов борьбы с танками.
   Но у русских оставался еще один резерв личного состава, и в нем числились некоторые лучшие части из всей Красной армии: это 25 стрелковых дивизий и 9 танковых бригад Дальневосточного фронта генерала Апанасенко. Войска Апанасенко были полностью мобилизованы 22 июня, и, когда западные фронты начали отступать, на востоке ежечасно ожидали нападения японцев. Но дни превращались в недели, сезон кампании в Сибири все сокращался, напряжение там начало сходить на нет. Перед Ставкой возникла опьяняющая идея использования этих войск в момент кризиса на Западе.
   Сталин был решительно против ослабления сил на Востоке, потому что в 1930-х годах он стал достаточно знаком с поведением японцев на дальневосточных границах и с той внезапностью, с которой они провоцировали «инциденты». Следуя надежной привычке приписывать другим тот же недоброжелательный и циничный стиль мышления, с каким он подходил к проблеме, русский диктатор долго сопротивлялся совету Шапошникова перебросить эти войска на запад по Транссибирской магистрали. То, что он наконец согласился, было связано с теми заверениями, которые Ставка получала от разведывательной сети Зорге из Токио.
   Советский Союз, в силу соблазнительности и всеобщности коммунистической веры, всегда находился в выигрышном положении, когда речь шла о шпионаже и подрывной деятельности, по сравнению с другими нациями, полагавшимися на низменные (как утверждают коммунисты) мотивы патриотизма или жадности. В своем противостоянии Германии Советский Союз получал буквально неизмеримую помощь от трех отдельных организаций.
   Первой из них была «Красная капелла», шпионская ячейка, действовавшая в недрах германского министерства авиации, в которой служил Шульце-Бойзен, старший офицер разведки люфтваффе. Два других советских агента – Дольф фон Шелиа из министерства иностранных дел и Арвид Харнак из министерства экономики – передавали Шульце-Бойзену информацию из своих ведомств, которую он отсылал в Москву по тайной радиосвязи. «Красная капелла» была особенно ценной в поставке информации о диспозиции люфтваффе, численности и целях конкретных операций и даже о деталях отдельных воздушных налетов. Именно ей удалось сообщить информацию о решении не направлять Клейста на Кавказ после падения Киева и о том, что Гитлер решил не брать Ленинград штурмом, а оставить его в осаде.
   Второй – и на этом раннем этапе войны, бесспорно, самой важной – была группа Зорге в Токио. Он состоял в штате германского посольства и докладывал о каждом секретном документе, проходившем через посольство, так как имел к ним доступ. Зорге также знал обо всем, что обсуждалось и решалось в японском кабинете, через своего соратника Ходзуми Одзаки, помощника принца Коноэ. Уже 25 июня Зорге сообщил о решении японцев вторгнуться во Французский Индокитай. Летом все данные из этого источника указывали, что японцы предпочитают легкую добычу в Голландской Вест-Индии, а не в пустынных степях Монголии.
   Третьим источником, из которого Ставка получала информацию о вражеских планах, был швейцарский агент Люци – Рудольф Ресслер. Его значение было решающим.
   Информация, поступавшая в Москву, была настолько точной и столь глубокой, что возбудила подозрения в том, что это агент абвера, осуществлявший тонко разработанную дезинформацию, нацеленную на то, чтобы завлечь советское командование в колоссальную ловушку. Наконец Москва поверила Люци, который поставлял самые свежие данные о боевом расписании германской армии.

   Немцы, напротив, очень плохо представляли, что делается в Москве. Грубые ошибки в их оценках численности советских войск, которые теперь стали вопиюще заметными, отбили охоту у ОКХ делать какие-либо заключения, кроме тех, что основывались на фактических полевых данных – допросах пленных, идентификации частей и тому подобном. Пленные русские обычно ничего не знали о делах за пределами собственного взвода. Поэтому, даже если бы они и были склонны говорить, эти сведения не имели почти никакой ценности. Люфтваффе делало в этом плане все, что могло. Пока немцы удерживали инициативу и полное господство на полях сражений, этот недостаток не имел большого значения. Но когда их наступление замедлилось и силы стали чрезмерно растянуты, незнание реальной численности и намерений противника стало приближать их к катастрофе.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 [15] 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация