А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Волк и семеро козлов" (страница 19)

   Глава восемнадцатая

   Небо в клеточку, жизнь в полосочку… Небо синее, теплое, а полоса черная, холодная. Сегодня этап, Ролана отправляют в дальние края. А вчера был суд, и его вольная жизнь укоротилась еще на восемь с лишним годков. Приговор был суровым – двадцать пять лет тюремного заключения. Храпов сделал все возможное, чтобы сплавить Ролана из своей вотчины куда подальше. Вот и ждала его длинная дорога в холодные сибирские края. Хорошо, что этап пришелся на лето, не придется замерзать в «столыпинских» вагонах. Хотя, если наступит многодневная жара, в той же тюрьме на колесах и угореть можно. Одним словом, нет добра, когда вокруг все худо.
   В замочной скважине со скрежетом провернулся ключ, лязгнул засов, и дверь в камеру со скрипом отворилась. Сначала появились контролеры, они поставили Ролана в позу «ку», затем заковали в наручники, после разогнули, повернув лицом к вошедшему в камеру Храпову.
   – Удачной тебе дороги, Тихонов, – злорадно усмехнулся начальник тюрьмы.
   – Издеваешься?
   – Нет, не издеваюсь. От всей души желаю тебе отсидеть весь срок и выйти через двадцать пять лет. Если доживешь.
   – Еще неизвестно, кто из нас загнется раньше.
   – А ты за меня не переживай. Ты за себя переживай. Кстати, я обещал тебе разговор с Авророй…
   Ролан смотрел на сотовый телефон, как голодный на кусок жареного мяса.
   – У тебя всего две минуты.
   Храпов набрал номер телефона, поднес трубку к его уху.
   – Да, – сквозь эфирную даль услышал он голос Авроры.
   – Аврора, это я, Ролан!
   – Я слушаю.
   Голос ее звучал сухо и даже холодно.
   – Это я, Ролан! Мне срок добавили. Меня отправляют на этап.
   – Мне очень жаль.
   Похоже, этот разговор очень ее тяготил.
   – Аврора, я тебя не предавал! Я никому ничего не говорил про тебя! Они сами узнали!
   – Я знаю, что ты меня не предавал. Храпов мне звонил, сказал, что ты держался достойно.
   – Аврора! Меня отправляют на этап.
   – Извини, но я ничем не могу тебе помочь.
   – Не надо мне помогать! Просто жди меня!
   – Сколько тебе дали? Четверть века?! Это ужасно… Мне будет под шестьдесят, когда ты вернешься… Хорошо, я буду тебя ждать, – не совсем уверенно сказала она. – Но было бы лучше, если бы ты дал мне свободу.
   – Да, конечно, – растерянно пробормотал он.
   Храпов забрал у него телефон.
   – Все, время вышло, – сказал он, опуская трубку в свой карман.
   – Вышло время, – безжизненно посмотрел на него Ролан.
   Убила его Аврора. Как есть, убила. Такой удар нанесла, что и жить незачем. Не хочет она ждать его двадцать пять лет. И свобода ей нужна…
   Со свободой понятно. Аврора еще молодая, ей не поздно выйти замуж, создать новую семью. Ясно и с тем, что четверть века – это невыносимо большой срок. Но ведь Аврора однажды уже вытащила его из заключения. У нее деньги, у нее люди, которые могут решить вопрос, как это в свое время сделал Алик Мотыхин. Но, похоже, у Авроры нет никакого желания помогать ему с побегом. Не нужен он ей. Все правильно, мавр сделал свое дело, мавр может уходить. На этап…
   – Ну, все, бывай!
   Храпов небрежно махнул рукой в сторону Ролана и с чувством исполненного долго вышел из камеры.
   Дверь больше не закрывалась. Ролана вывели в коридор и отконвоировали на склад, где он получил по описи свои вещи из тех, что полагались ему в неволе.
   Тихонов переоделся в спортивный костюм, сунул в сумку теплую жилетку – на будущее. Неплохо было бы получить что-нибудь из съестного, но посылок на его имя за последний месяц не было. Даже из одного этого можно было сделать вывод, что Аврора поставила на нем крест.
   Что ж, раз уж так вышло, он готов взойти на свою Голгофу. И на этап пойдет, и срок свой до самого донышка выберет. Авроре же бог судья…
   Лай собак остался позади, но еще слышны окрики конвойных, расфасовывавших по вагонам бурлящую арестантскую массу. Погрузка завершена, этап может следовать по маршруту. Но не факт, что в путь Ролан отправится сегодня. Только в одной точке отправления могут задержать на день-другой, и еще на каждой станции будут мурыжить. А солнце печет жарко, обшивка вагона накалена, внутри духота, вонь от немытых тел…
   «Столыпинский» вагон уже не тот, что прежде – он совсем не похож на деревянную теплушку, в которой перевозили заключенных в прошлом веке. Внешне он похож на багажный вагон, но значительно укреплен с бортов и особенно снизу, чтобы зэки не могли вскрыть днище. Разделен на две части: в одной восемь купе для заключенных – три малых, карцерного типа, и пять больших; в другой размещается караул и даже кухня.
   Ролан почему-то думал, что ему достанется карцер, но его запихнули в обычную камеру, в четвертое по счету купе. Более того, ему повезло, потому что он зашел туда первым и успел занять нижнюю полку. Напротив разместился щекастый и задастый здоровяк, на вторую запрыгнул щуплый паренек с темным от загара лицом и хищным оскалом. Рядом с ним умостился верзила в пыльных сандалиях пятидесятого размера, за ним в отсек втолкнули коренастого мужчину с лысой шарообразной головой и тяжелым взглядом. За ним в купе втиснулся чернобровый парень с татарским разрезом глаз, которого толкнул последний постоялец – спортивного сложения парень с выпученными то ли от испуга, то ли от природы глазами. Двумя руками прижимая к груди сумку, парень озирался по сторонам и дрожал, как отрезанный собачий хвост.
   – Я те ща зыркалы в башку затолкаю! – шикнул на него татарин.
   Парень вжался спиной в решетчатую дверь, отгораживавшую купе от коридора. Следующей жертвой должен был стать Ролан.
   – А ты чего вылупился? – рыкнул на него татарин. – Быстро на пальму запрыгнул!
   Разумеется, у Ролана не было никакого желания лезть на третий ярус, а если точней, то на багажную полку, которая также входила в число спальных мест.
   – А ты раком загнись, я с тебя запрыгну!
   – Че?!
   Татарин замахнулся на него растопыренными пальцами, но Ролан не стал запугивать его в ответ – сразу ударил пальцами по глазам.
   – Уй-ёё! – взвыл потомок Чингисхана, опустился на корточки и уперся спиной в дрожащего паренька.
   – В следующий раз кадык сломаю, – укладывая голову на сумку с вещами, с невозмутимым спокойствием предупредил его Ролан.
   Он готов был перегрызть горло любому, кто собирался силой отобрать его место. Нижняя полка – это не просто прихоть, это жизненная необходимость. В купе жарко как в бане, горячий воздух поднимается вверх, и если внизу духота, то наверху и вовсе ад. Окна в камере нет, только отдушина, воздух через которую едва поступает. Окна с матовым непрозрачным стеклом есть в коридоре; их можно опустить, но никто этого не делает, потому и ужасное пекло в вагоне.
   – А мне ты что сломаешь? – спросил коренастый с шарообразной головой.
   Ролан в упор посмотрел на щекастого и задастого, вдалбливая в него тяжелый гипнотический взгляд:
   – Я тебя ща самого сломаю!
   Щекастый дрогнул, поплыл, будто студнем сполз с нижней полки и забрался на верхнюю. Да по нему и было видно, что не может он тягаться на равных с матерым зэком.
   – Ва-аще, страх потеряли, – недовольно пробормотал шароголовый, усаживаясь на освобожденную полку.
   К нему тут же подсел татарин. Потирая отбитые, но все же зрячие глаза, он злобно, хотя и беспомощно, смотрел на Ролана. В конце концов досталось пучеглазому парню.
   – Ну чего стоишь? На пол! Сидеть! – гавкнул на него татарин.
   Он был в одной майке, и на его груди просматривались две волчьи стаи, сцепившиеся друг с другом в жестокой схватке. Красиво исполнено, видно, что специалист работал, но по большому счету эта картина ничего не проясняла. То ли татарин давал понять, что смысл его лагерной жизни – это грызня со всеми, то ли заявлял о себе как о воровском бойце, то ли он просто поклонник дикой звериной красоты. Молодой еще, лет двадцать пять ему, может, чуть больше, а в нынешние времена тюремные татуировки часто накалывают наобум, без какого бы то ни было знакового смысла.
   Но шароголовый имел наколки, которые подтверждали его высокий лагерный статус. Он был в футболке, когда конвоир заталкивал его в купе; ворот немного сдвинулся в сторону, и Ролан успел заметить под ключицей шестиконечную звезду, а если точнее, шрамы, которые остались на ее месте. Возможно, когда-то он был крутым лагерным авторитетом или даже законным вором, разжалованным за какие-то грехи. А может, наколол эти звезды не по рангу, за что и поплатился. В таких случаях самозванцам дают срок, чтобы вывести наколки – можно стеклом вырезать или огнем выжечь. Шароголовый, похоже, выбрал первое. Но под шрамом все равно заметна была звезда.
   Пучеглазый парень жалко кивнул и сел на корточки, спиной прижимаясь к двери. Ему полагалась лежанка между полками второго яруса, но на ней сейчас полулежал верзила с пятидесятым размером ноги, поскольку доска уложена была на его полку. Если эту лежанку откинуть, то свободное пространство в купе и вовсе станет с овчинку. Поэтому лучше пусть он сидит на полу…
   Шароголовый пристально смотрел на Ролана, нервно пожевывая нижнюю губу, наконец спросил:
   – Ты кто будешь?
   – Тихон я. Честный арестант. И давай без вопросов, – небрежно поморщился Ролан.
   – А если ты петух?
   Тихонов так резко вскочил со своего места, что коренастый невольно зажмурился. Но Ролан не стал бить его. Он погасил скорость, плавно сел на свою полку.
   – Ты, фраер, лучше меня не трогай. На мне столько жмуров, что ты мне в тягость уже не будешь. И срок у меня под самую завязку, четвертной неразменянный…
   – И где ты фраера видишь? – злобно сощурился шароголовый.
   – А кто ты такой, если у тебя ракушки на звездах!
   Коренастый дернулся, как будто его прижгли паяльником.
   – А это не твое дело! – злобно прохрипел он, пытаясь пошатнуть Ролана силой своего взгляда.
   – Как это не мое? Ты базар начал, а не я. Ты спросил, я ответил. Теперь ты ответь. Кто ты такой? Ерш самозваный, или по ушам получил?
   – Шар я, а не ерш. Погоняло у мен Шар.
   Ролан про себя назвал его сдутым Шаром. Не смог шароголовый вынести тяжести его вопроса, потускнел. Что-то с ним неладно, поэтому и не хочет рассказывать о себе.
   – Не знаю такого.
   – А много ты знаешь? – свирепо посмотрел на него татарин.
   – Тебя точно не знаю, – надавил на него взглядом Ролан.
   – Да мне до колена, знаешь ты меня или нет!
   – Баяз, осади! – одернул его Шар. – Нам здесь буза не нужна, понял?
   – Я-то понял, – надулся татарин, косо глянув на Ролана. – Его счастье, что буза не нужна… Чо смотришь?
   Баяз резко вскочил со своего места и накинулся на загорелого паренька, что лежал на второй полке.
   – Давай на пальму, понял?
   – Да пошел ты!
   – Чо?!
   Из рукава Баяза будто сама по себе выскочила заточка с похожим на шило клинком.
   – Ща буркалы выколю!
   Чувствовалось, что загорелый паренек хлебнул в этой жизни лиха, пообтерся в ней, обтесался, но все-таки его внутренней силы не хватило, чтобы сдержать напор бешеного татарина. Хотя Шар и сказал, что буза им здесь не нужна, но парень все же дрогнул и перебрался на багажную полку.
   Вагонзак отправился в путь в тот же день. Конвой наконец опустил вниз фрамуги зарешеченных окон в коридоре, и в купе стал поступать свежий воздух.
   Обед выдали сухарями, зато на ужин были горячие макароны с запахом прогорклого масла и чай. Ролан съел немного, а пить не стал вовсе. И без того хотелось до ветру, а для этого нужно было идти в сортир в конце коридора. Но такой подарок давали строго по расписанию.
   Выход по нужде по своему размаху напоминал операцию по посадке в вагонзак – столько же шуму, разве что без собак. Конвойные наглухо перекрывали все гипотетически возможные пути-выходы, и заключенных по одному, с криками, руганью и улюлюканьем начали выпускать в сортир. Не важно, какого веса у тебя нужда – две минуты на оправку, и обратно в купе. Не успел, доходишь в штаны… А если чай в почках разыграется, если снова вдруг захочешь, терпи до утра…
   Ролан думал, что поезд будет кланяться каждому столбу, но, как это ни странно, он шел без остановок. Одни сутки, вторые, третьи…
   Первое время конвойные беспрестанно мельтешили перед глазами, ходили взад-вперед по коридору, наблюдали за заключенными. Но с каждым днем караульные появлялись все реже и реже.
   На четвертые сутки поезд застрял на какой-то станции, простоял весь вечер, всю ночь и только днем продолжил путь. Тогда-то Шар и потревожил Ролана. Подсел к нему, заговорщицки глянул в глаза:
   – Я смотрю, пацан ты правильный, стучать не станешь. Короче, дело такое…
   Шар задумал побег. Непонятно, где он раздобыл фрезу с алмазным напылением, но факт оставался фактом – инструмент для этого и непреодолимое желание оказаться на воле у него были. Он ждал, когда караульные потеряют бдительность, ослабят надзор. И еще он хотел, чтобы Ролан занял место на втором ярусе, освободив свое место для татарина. Шар и Баяз должны были делать пролом в полу, а Ролану предлагалось встать на шухер.
   Тихонов пожал плечами. Не верил он в благополучный исход столь сложного дела. И дно у вагона усилено, и караульные на каждой остановке осматривают днище, чтобы вовремя выявить намечающийся пролом. Но все-таки он освободил свою полку для Баяза, а сам занял место наблюдателя.
   Но прошел почти целый день, прежде чем Шар и Баяз начали работу. Ролан уже собрался выяснять отношения, решив, что его кинули, когда фреза наконец-то коснулась металлического листа на полу…
   Ролан кашлянул, увидев, как караульный открывает решетчатую дверь, отделяющую одну половину вагона от другого. Шар немедленно спрятал резак. Но к утру следующего дня в полу был сделан вырез размером с колесо джипа. Когда в коридоре появился караульный, дырку закрыли куском материи, цвет которой сливался с полом.
   Караульный исчез, и работа продолжилась. К вечеру Шар и Баяз проломили пол, и в купе ворвался грохот железных колес.
   – Твою мать! – выругался Шар.
   Чересчур шумный перестук колес мог привлечь внимание караула.
   – Давай на лыжи, быстрей! – чуть ли не в панике схватил его за плечо Баяз.
   Дырку можно было забить куртками, накрыть ее, как раньше, материей, но страх перед караулом затмил им сознание. А тут еще поезд начал замедлять ход, это могло означать, что впереди станция и пробоину в полу могли заметить при внешнем осмотре вагона.
   Первым собрался десантироваться Баяз. Неплотно сомкнутыми ладонями коснулся лица, прошептал короткую молитву, обмотал голову курткой, бросил в дыру свой хабар, а затем и сам втянулся в нее вниз головой. Какое-то время он висел под вагоном, а потом рухнул на железнодорожное полотно. Крик ужаса утонул в грохоте колес так же быстро, как брошенный в воду топор.
   Следующим из вагона вывалился Шар, за ним – Усик, загорелый паренек с хищным выражением глаз; четвертым в грохочущий кошмар выскочил пучеглазый Ботинок. Верзиле с пятидесятым размером пришлось трудней всего, но все-таки он смог вылезти из вагона.
   Задастый Батон даже не пытался нырнуть в убийственную прорубь. И Ролан остался на своем месте. Двадцать пять лет в неволе – это все-таки жизнь, а в этой авантюре он нашел бы верную смерть. Прыгать под поезд на ходу – забава для патологических самоубийц.
   Поезд остановился, и тут же в коридоре появился караульный. Он мгновенно обнаружил пропажу арестантов, поднял тревогу. Ролан с невозмутимым видом лежал на втором ярусе, но конвой не оценил это его благодушие. Бить его не стали, но впихнули в карцер, где и без него было уже тесно.
   Беглецов нашли довольно быстро, у самого железнодорожного полотна. Баяз сломал шею, Шар – позвоночник; у верзилы был раздроблен череп, Усика перерезало колесом, и только Ботинок получил травмы, совместимые с жизнью. Он сломал обе ноги и далеко уползти не смог; его взяли метрах в ста от железной дороги.
   Поезд тронулся в путь. Заключенным не сообщали, куда их везут, но состав проходил мимо железнодорожных вокзалов, и было слышно, как диктор объявлял станции. Челябинск, Курган, Омск… Все-таки сдержал свое слово Храпов, когда обещал Ролану холодную Сибирь. Пока что поезд шел через западную ее часть, а там, глядишь, и до восточной доберется.
   В карцере Ролана приняли враждебно, пытались определить ему место на полу – пришлось предъявлять права человека, отпечатавшиеся на костяшках пальцев. Одному зэку он разбил нос, другому едва не сломал руку. Не он был виноват в этом, а законы решетчатых джунглей, в которых он оказался…
   Пролом в полу заделали досками, но это несерьезный ремонт, поэтому камеру решили не заселять. Поезд продолжал двигаться на восток. На одной из остановок вагон немного разгрузили, и в карцере с Роланом остался только один сосед. Чем дальше в Сибирь, тем прохладней становилось в вагоне. Условия все комфортнее, но конечный пункт все ближе. «Мой номер двести сорок пять. А я домой хочу опять…» Но дом Ролану мог сейчас только сниться. И Аврора тоже. Может, она и предала его, но все-таки он любит ее. Потому и не ушел в побег, чтобы не мешать ее будущему, а может, и настоящему счастью с кем-то другим.
   На ужин подали горячий чай, Ролан не смог отказать себе в удовольствии приговорить кружечку, а к вечеру невыносимо захотелось по нужде. Но долго терпеть не пришлось. Конвой организовал вечернюю оправку, и Ролан смог проветриться в грохочущем туалете.
   Он выходил из нужника, когда поезд вдруг резко затормозил. Ролан не смог удержаться на ногах, навалился на конвойного, молодого парня с прокуренными усами, и вместе с ним рухнул в проход. Но и это было еще не все. Вагон снова тряхнуло, на этот раз гораздо сильней, он стал переворачиваться, но набок так и не завалился, замер, оторвав от рельсов правые колеса.
   Усатый караульный сильно ударился головой о переборку и лишился чувств. На поясе у него висел ключ-вездеход от камер. Ролан и сам сильно ушибся, но это не помешало ему сорвать ключ, добраться до камеры с проломом в полу и открыть ее. Справа от него, под окном, приткнувшись к стенке вагона, лежал второй конвойный. Со лба у него стекала кровь, но все-таки солдатик был в сознании. Он понимал, что собирается сделать Ролан, но не мог его остановить – пробовал, однако не мог подняться. И оружия у него не было.
   Наспех прибитые к полу доски отрывались легко, Ролан обнажил прорубь, но сзади вдруг раздался грозный окрик: «Стоять!»
   Он и не заметил, как, перешагнув через своего товарища, к нему подобрался караульный с автоматом. Это уже серьезно. Но вагон вдруг качнулся, и солдат не смог удержать равновесие. Заваливаясь на спину, он успел выстрелить, но промазал.
   Ролан мог бы нырнуть в пролом, но сила тяжести швырнула его на солдата. Прижав бойца к зарешеченному окну, Тихонов ударил его локтем в солнечное сплетение и, пока тот приходил в себя, забрал у него и автомат, и запасной магазин из подсумка. С этим добром он и вырвался на свободу…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 [19] 20 21 22 23 24 25 26

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация