А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "В усадьбе помещицы Ярыщевой" (страница 1)

   Николай Гарин-Михайловский
   В усадьбе помещицы Ярыщевой

   I

   Воскресный летний день собирался быть особенно жарким. Солнце как-то сразу показалось на безоблачном небе и скучно, без предрассветной прохлады, уставилось в оголённые берега большой извилистой речки. Там, выше речки, раскинулось большое торговое село, грязное и серое, под цвет остальной округи.
   У базарных лавок сидели и стояли толпы жнецов из татар в ожидании найма.
   Это был первый базар и первая наёмка на жнитво в это лето. Урожай был хороший, и цены на работы ожидались высокие. На площади показался, приседая и смешно оглядываясь, словно за ним гнались, Кирилл Архипович, приказчик одной маленькой экономии барыни Наталии Ивановны Ярыщевой. Опросил цены на жнитво и, услышав про пятнадцать рублей, убежал без оглядки. Татары-жнецы проводили его с базара свистками, улюлюканьем и смехом. Кирилл Архипович, с мягкой курчавой бородой, с громадной лысой головой и мелкими чертами лица, прибежал сам не свой на двор, куда заехал было, и обратился к хозяину, хлопнув руками:
   – Беда! Пятнадцать рублей.
   Хозяин двора катил в это время бадью по двору и, остановившись, равнодушно ответил:
   – Вот как хлещут!
   – Чего ж теперь делать? – спросил приказчик.
   – И не знаю.
   – Ехать надо домой, – вздохнул приказчик.
   Крестьянин покатил бадью дальше под навес.
   – Аль раздумали орать?
   – Да как брать-то? – Кирилл Архипович почесал затылок. – И не соображусь теперь… Жать двадцать десятин, а всех денег сто двадцать рублей всего-то у нас: половину не сожнёшь на эти деньги.
   – Не сожнёшь поэтому.
   – А, ведь, поколь жнёшь, да когда ещё молотить там, да в город продавать, а их рассчитывать надо: ждать не станут.
   – Не станут.
   – Ах, ты грех! Ехать надо посоветоваться… Думал пораньше выбегу на базар, поколь цена не разыгралась, а вот…
   – Дешевле не будет нынче…
   – Ехать надо…
   Кирилл Архипович ещё поохал и стал запрягать. Запряг, рассчитался, попрощался, сказав с каким-то придыханием: «Ах, ну до увиданья», сделал с обычным приседанием ещё для чего-то круг возле своей плетушки, уселся и тронул.
   Он уже проехал почти всю улицу, всё смотря куда-то в сторону, как вдруг воскликнул, освобождаясь от задумчивости:
   – Ах, кулёк-то!
   Он внимательно осмотрел сиденье, заглянул под козлы, приподнял тонкий слой находившегося в плетушке сена, но кулька нигде не оказалось. Кирилл Архипович ещё нерешительнее несколько раз оглянулся, вероятно, в надежде, не догадается ли сам кулёк прибежать к нему, но, не дождавшись, вдруг засуетился и поворотил назад.
   Хозяин квартиры, увидев его, отворил ворота, и Кирилл Архипович въехал опять во двор.
   – Здравствуйте опять, – сказал он растерянно, сойдя с плетушки.
   – Здравствуйте и вы, – ответил равнодушно крестьянин.
   Кирилл Архипович снова поздоровался с ним, а также с вышедшей хозяйкой. На мгновение он замер в сладостной истоме и сообщил:
   – А я, ведь, кулёк-то забыл. Гляжу, где он? Ах, назад ехать надо!
   – Недалеко пахнулись ещё…
   – Не далеко… вот тут на углу – против лавки… Как его?
   – Аксёнова?
   – Она… Гляжу: нет кулька… Ах, ты грех! – Кирилл Архипович постоял ещё, подумал, покачал головой и, приседая, пошёл в избу за кульком.
   – А я тоже гляжу на кулёк, – провожала его хозяйка, – думаю, что он, мол, оставил его? Мне бы скричать, а я, вишь, не смекнула тоже…
   – И я тоже не догадался… Ну, до увиданья ещё раз.
   И ещё раз попрощавшись с хозяйкой, Кирилл Архипович с кульком в руках вышел из избы во двор.
   – Ах… не надо бы заезжать было во двор, – спохватился он.
   – Поэтому не надо бы, – согласился и хозяин, – я гляжу, едете, ну отворил ворота.
   – Я ведь только вот за кульком…
   – Известно, не оставлять же…
   – Как же теперь? Не поворотишься ведь… выпрягать?
   – Не знаю… Так, что ль, попробовать? Айда-те так попробуем. Я лошадь заводить стану, а вы задок-то относите.
   Общими усилиями дело обошлось без перепряжки и, повернув лошадь, приказчик барыни Ярыщевой покатил, наконец, с базара, сопровождаемый напутствием хозяина: «Ну с Богом!»
   Кирилл Архипович, склонившись на бок, ехал и ломал голову, как ему быть. По пятнадцати рублей – двадцать десятин обойдутся триста рублей. Ста восьмидесяти не хватит. Главное то, что сам же он и подбил свою барыню усилиться посевом на эти лишние двадцать десятин. Обыкновенный порядок в имении был таков, что в экономии сеялось столько, сколько можно было урвать, так сказать, не в счёт, без денег. Сдаётся, например, крестьянину десятина земли под посев; цена – как у людей, а один рабочий день выговаривается не в счёт. Одну десятину взял – пеший рабочий, две – с лошадью. Часть земли снимала своя деревня и не в счёт убирала пять десятин.
   Конечно, это было немного, но и деревня барыни только и жила тем, что занималась нищенством. Так и в земской статистике в рубрике промыслов она значилась: «занимается нищенством». Как дадут повестку, чтобы подать взносили, и разбредётся деревня. Насобирает и взнесёт. И всегда исправно. За эту исправность и заботливость и местное начальство уважало деревню и задолго обыкновенно до сбора её первую извещало: готовьтесь, дескать.
   – Что ж и умно, – говорила про крестьян своей деревни старая барыня, – сами видят свою слабость и спасаются… А другой ведь только и догадается, что в кабак последнее снести.
   Но зато, когда её крестьяне попробовали было поторговаться с ней насчёт дарового посева, она ответила:
   – Ну, уж, батюшки, кому другому, а уж вам-то не грех и потрудиться на меня старуху: за вас люди подать-то платят…
   – Нынче где уж? – говорили крестьяне. – Действительно, значит, когда цена живёт на хлеб, так будто и ладно, а теперь ничего не стоит хоть и наше дело: день-деньской маешься, плечи от тяготы оборвёшь, хлеб собираючи, а продай его, и гривенника не выручишь за день.
   В нынешнем урожайном году промысел крестьян барыни Ярыщевой, действительно, был не из очень доходных.
   Крестьяне других деревень, видя, как трудятся нищие, только лукаво подмигивали на них и говорили:
   – Обижаются же… в убыток работа приходит.
   Жалела и барыня Ярыщева крестьян своей деревни:
   – Нынче уж, конечно, не ваш год, – говорила она, – ну так, ведь, надо же и людям.
   – Известно, – вздыхали покорно нищие.
   В общем дарового посева у барыни Ярыщевой набиралось десятин до тридцати. Сенокос ли продавался, лес ли, во всём было установлено правило вырядить не в счёт известное количество работников. Конечно, крестьяне-арендаторы торговались, но старушка-помещица добродушно уговаривала и шамкала своим беззубым широким ртом:
   – И-и, батюшка мой! что тебе услужить старухе? Доходов у меня мало, а расходов-то выше головы… Сам знаешь, ведь, батюшка.
   – Известно.
   – Я сама, ведь, ваш хлеб, да щи только и ем… Не мотущая, не картёжница…
   – Спаси, Господь…
   – Только что вот внуки… Ну, так ведь, батюшка, и их без образования нельзя оставить… И им ведь расходу больше моего ещё будет.
   – Как можно…
   – Ну, так вот, батюшка, и сам видишь… У меня же и тихо, спокойно: чтоб вот тебе я сдала землю, а там другому передала, – вон как у панков, – у меня этого нет, батюшка. У меня как в амбаре – всё в сохранности.
   – Что говорить! Из-за этого уж, прямо сказать, и платим будто лишки.
   – Так не жалей, батюшка, не жалей… Земля моя хорошая, дай тебе Бог засыпаться хлебом от моей земли.
   И видя, что крестьянин убеждается, старуха спрашивала:
   – Ну, что ж, надумался?
   – Да видно… Что же станешь делать?
   – Ну и с Богом… А вот, не дай Бог, лихоманка тебя схватит, или живот, – приходи, батюшка… Приходи – безо всякого.
   – Спасибо…
   – Ну, спасибо, батюшка, и тебе, я за тебя Богу помолюсь… Что тебе день? Ты – день, другой – день, а мне старухе помощь. С миру по нитке – голому рубашка. Я, батюшка, прямо… Мне что таиться? Что было вот наследственного, то ведь и осталось… А от мужа да зятя долги одни остались… Все, батюшка, сплатила, все – до копейки! Внучатам-то, – старуха радостно понижала голос, – чистенькое, как яичко облупленное, достанется именье-то.
   – Ну, до увиданья, Наталья Ивановна, – подымался со стула крестьянин.
   – Ну, прощай, батюшка, прощай…
   Барыня жала руку и провожала гостя.
   – Хоть уж дорого, да уважительная, – говорили окружные крестьяне. И если спрашивали их: «что за человек барыня Ярыщева?» – отвечали в один голос: – «Одно слово – не было такой и не будет… Уважительная барыня!»…
   А Кирилл Архипович всё подвигался с базара ближе к усадьбе и всё думал. Уже показалась церковь соседнего села Дмитриевского, когда вдруг в его голове мелькнула счастливая мысль. В Дмитриевском он повернул свою невзрачную лошадёнку в ту улицу, где жил староста Матвей Фёдорович, и остановился у ворот просторной в три окна срубленной избы. Изба и все постройки на дворе имели аккуратный вид той зажиточности, при которой как-то само собой хозяин не ленится и гнилое бревно своевременно заменить новым, и свежей соломой крышу укрыть, а то заменить эту опасную крышу и глиняной, которая не вспыхнет, как костёр, от одной случайной искры.
   Был праздник, и хозяин избы сбирался в церковь. В ожидании благовеста, староста, в новой синего сукна поддёвке, ходил по двору и заглядывал от нечего делать то в тот, то в другой угол своего двора.
   – Ах, здравствуйте, – приветствовал его с своим обычным растерянным видом Кирилл Архипович, появляясь в калитке, – а я ведь к вам.
   Матвей Фёдорович видел и сам, что приказчик приехал к нему, и в это мгновение его занимал лишь вопрос: насчёт чего мог бы приехать этот приказчик?
   – Заходите, – флегматично пригласил староста.
   – А я ведь на лошади.
   – Ну, так что? Во двор заезжайте, а то так привязать можно.
   – Так привязать, что ль? не уйдёт, чать.
   – Куда ей уйти? не рысак.
   – Какой рысак!
   Кирилл Архипович вернулся к лошади, а за ним вышел на улицу и хозяин. Пока приказчик привязывал лошадь, хозяин неопределённо глядел на его немудрую плетушку, немудрую запряжку, немудрую лошадь.
   Кончив, Кирилл Архипович облегчённо произнёс:
   – Ах, ну здравствуйте ещё раз…
   – Здравствуйте и вы. В избу, что ль, пойдёте?
   – В избу, Матвей Фёдорович.
   В избе Кирилл Архипович поздоровался с хозяйкой и, присев на лавку, стал беспомощно вытирать пот с своего высокого лба.
   – Выйди-ка на часок, – бросил мимоходом хозяин жене, и, когда та вышла, Матвей Фёдорович плотно притворил дверь, подсел к приказчику и прямо подошёл к делу:
   – Вы насчёт чего же это?
   – Да вот посоветоваться заехал, Матвей Фёдорович… Такое дело, такое дело, что и не придумаю.
   И Кирилл Архипович рассказал в чём дело.
   – Гм! – пропустил в нос староста.
   – Я вот что надумал… Уж Бог с ней с ценой… 12 рублей на базаре просят, ну и мы от людей никуда не денемся. Нынче вот праздник, народ пока свой хлеб не зажал… чать, не зажал.
   – Нет, не зажал.
   – Чтоб нынче миром бы к нам? Половину денег на руки, а половину до продажи.
   – Не сообразишь ведь всех, – нехотя и лениво ответил староста.
   – О?
   – Мир.
   – Да, вот мир разве…
   Кирилл Архипович вздохнул и замолчал. Молчал и староста.
   – А то нельзя ли как-нибудь, Матвей Фёдорович?
   – Да ведь я-то что тут? Главное дело, больно вы уж с вашей барыней работой облагаете: обижаются ведь которые…
   – Так ведь, Матвей Фёдорович, против людей и спокой у нас…
   – Это так, за это спасибо, а вот лишечки-то: всё будто так…
   – По настоящему и сеять-то бы нынешним временем не след, – вильнул Кирилл Архипович.
   – Да где уж вам сеять? Тут своя крестьянская работа отбивается…
   – Этак, Матвей Фёдорович… Да нет, видно, бросить же надо.
   – Ну, там картошку для домашности, а то что ж выкручивать…
   – Да я уж и сам не рад, – сокрушённо вздохнул Кирилл Архипович, – главная сила толков нет…
   – То-то толков нет, а склоки много…
   Староста помолчал и начал другим тоном:
   – Вы что нынче за Караульной горой продавать же станете землю?
   – Станем.
   – То-то… Уросла, чать? Который год в сенокосе теперь лежит она?
   – Да что? Никак семь лет.
   – Девятый, чать, пошёл?
   – Аль девятый?
   – Гляди… Лес на амбар когда возили? В тот же год и землю бросили. Считай…
   – Так, так.
   – То-то… Уросла чать?
   – Когда не уросла.
   – Глядел я как-то, ехал: щётка пробила… Сдавать станете, и я бы взял десятинку-другую от лесу… от пчельника…
   – Так что… Уладь дело, – не постоим, Матвей Фёдорович…
   – Я вот что думаю… Церковь нам надо же новить, – рублей сто с миру сойдёт… Если вот присогласить старичков сегодня после обедни. Дескать, половину на руки, а остальную, чтоб вам прямо за мир в церковь внести. До вечера бы и кончили.
   Кирилл Архипович даже привскочил.
   – Так что? Матвей Фёдорович! А мы бы тебе постарались… Уж прямо так бы за тобой и земля осталась… от пчельника.
   – Этак, что ль, попытать, – задумчиво говорил староста, – вот обедня отойдёт, соберём стариков. Так, что ль? Поэтому лошадку заводи во двор… да дай уж овсеца… А мы в церковь… Вернёмся, самоварчик изготовим, – чашечку-другую, поколь сходка сбирается. Овса дать, что ли?
   – Овёс-то у нас свой, да вот вышел…
   – Дадим…
   Лошадь завели во двор, поставили к овсу, и так как раздался уже благовест, то оба, и хозяин, и гость, пошли к обедне.
   В прохладной церкви народу собралось немного: дети, обычные старики, старухи, десяток-другой девушек и парней. Отстояли обедню и домой пошли.
   – Скоро он, батюшка, нынче повернулся, – сказал приказчик.
   – К вашей барыне, видно, торопится… Именинница, что ль, она?
   – Ах да, рожденница… А я и забыл…
   Пришли домой, заглянул Кирилл Архипович в колоду: съела лошадь весь овёс, что всыпал он ей из пудовки, которую вынес ему из амбара староста. Заглянул в пудовку Кирилл Архипович, где оставался ещё овёс, подумал и высыпал и остатки своей лошади. Напились чаю, а тем временем собрался сход, и пошли приказчик и староста толковать с миром.
   – Вот, старики, в чём дело, – начал староста.
   Выслушали старики, опросили Кирилла Архиповича насчёт базарных цен, и Кирилл Архипович опять, не сморгнув, заявил о двенадцати рублях. Начали толковать.
   – Говори, староста! – обратился кто-то к Матвею Фёдоровичу.
   – Так что ж? Случай по мне того… подходящий, – ответил староста. – День также проведём, двести сорок рублей кучка: свинья на рыле не принесёт.
   – Ну так чего же, известно…
   Ещё потолковали, вырядили два ведра водки, тут же одно распили и весёлой гурьбой повалили собираться, чтобы ехать жать хлеб барыни Ярыщевой. Пошёл и приказчик со сходки весёлый, но во дворе старосты ждала его невзгода. Лошадь барыни издыхала, лёжа на земле. Она дёргала ногами, судорожно подымала голову и опять с тяжёлым бессильным вздохом падала на землю.
   Сбежался народ. Одни говорили «мышки», другие «домовой расшиб», третьи заподозрили «язву», – пересчитали все, какие знали, болезни, ахали и охали, но делу не помогли. Лошадь в последний раз подняла голову, безнадёжно посмотрела на свой вздувшийся живот, ещё безнадёжнее обвела взглядом всех собравшихся и бессильно упала, как бы говоря: «ну, Бог с вами, – и вправду помирать приходится».
   Поохал ещё Кирилл Архипович, потужил, рассказал несколько раз, как прекрасно ела лошадь овёс, как и остатки он ей высыпал.
   – Пришли из церкви, гляжу: ах, съела! Так ещё фунтов пять осталось, – думаю себе: пусть ест… А так и хватает, так и хватает, – ровно не в уме она… Я и подумал ещё, что она ровно не в уме? На вот тебе… Ах, ты грех!
   – Чего ж станешь делать? На роду уж так написано ей, – утешали приказчика. – Шкуру, что ль, тебе с неё снять?
   – Снять, что ль? – раздумывал Кирилл Архипович.
   – Так что ж? Пока народ там кумекает – принимайся… Шкура тоже ведь… За неё трёшну отдашь.
   – Трёшну-у? – усомнился другой, – и пятишну при нужде отдашь.
   – Отдашь.
   – Снимать видно, – надумал приказчик и принялся за дело.
   Снял кожу, сложил её под сиденье, а вместо павшей лошади выпросил у старосты его Воронка. Вместе со старостою и уселся приказчик и поехал прямо в ржаное поле, куда потянулась уже деревня.
Чтение онлайн



[1] 2 3

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация