А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Дела. Наброски карандашом" (страница 1)

   Николай Гарин-Михайловский
   Дела
   Наброски карандашом

   I

   Май, яркое умытое утро. Солнце ищет молодую зелень травы, но она еще долго будет прятаться под надежным покровом развесистых, тенистых деревьев.
   По укатанному шоссе Царского Села идут и едут: девятичасовой поезд, уносящий в летний душный Петербург всякого рода чиновничий люд на весь день, уже дает повестку длинным, протяжным свистком из Павловска.
   На вокзале и под навесом платформы сильнее чувствуется бодрящая прохлада свежего утра. Лица отдохнувшие, почти удовлетворенные, – нечто вроде хорошенько вычищенного, поношенного все-таки платья.
   Шляпы, котелки, цилиндры, всевозможных цветов военные фуражки.
   Поезд подошел, с размаху остановился, выпустил пар, – зашумел и зашипел, – а в вагоны торопливо стали входить один за другим пассажиры.
   Большинство ищет уютного уголка, спешит его занять, вынимает прежде всего портсигар, закуривает папиросу, затем развертывает свою любимую газету и погружается в чтение, не упуская из виду, впрочем, и окружающей его обстановки. По расписанию дня это время переезда назначено для газеты, и надо прочесть ее всю, хотя бы для того, чтобы знать все и потом с одного слова понимать, о чем пойдет в своем кружке речь. Понимать и отвечать по разным, большею частью мелким злобам дня.
   Есть, впрочем, и серьезные любители чтения, и нет-нет какой-нибудь господин третьего класса в очках, с внимательным серьезным взглядом и вынет из кармана номер более серьезной газеты и погрузится в него. Еще реже попадаются люди с журналами в руках: для получасового чтения журнал слишком тяжелая вещь, да еще летом, да еще с утра, перед департаментской работой, где и обязательного, серьезного столько предстоит.
   Поезд уже у Рогатки, остановился на мгновение, свистнул и помчался дальше.
   На площадке третьего класса счастливая, ветром растрепанная парочка: она, вероятно, курсистка или консерваторка, он – мало думающий о своем туалете, студент, – у них обязательных дел нет, и они счастливы, или, вернее, их лица беззаботны и далеки еще от тех складок и напряженных взглядов, которые явятся уже потом, в жизни.
   Эту тягость жизни уже начинает, очевидно, чувствовать господин, сидящий у окна второго класса.
   Он туповато смотрит в окно, мимо против него сидящей в большой шляпе, не старой, но и не молодой уже дамы, – очевидно, его сожительницы.
   Очевидно, потому что интереса на лицах их нет: равнодушие, апатия. Глядя на них, так и видишь приготовленный уже карточный стол, партию раз навсегда дозволенных, с обоюдного – во избежание глупых ссор – согласия партнеров, легкую закуску в столовой: тогда им обоим не такой скучной покажется жизнь на свете, а временами, после удачной игры, лишней рюмки, перед перспективой заснуть и забыть все и вся и даже самого себя – даже и совсем хороша эта жизнь.
   В первом классе, в отделении для некурящих сидят дамы и их мужья – уже большею частью в том возрасте, когда разговоры о любви и нежных чувствах так же к лицу, как летнее платье в тридцатиградусный мороз. В этом отделении чопорно и скучно: для этих жизнь уже вылилась, очевидно, в недосягаемую для многих и неинтересную для всех, кроме их самих, скучную форму всевозможных этикетов хорошего тона: смотреть так, а не так; одеваться именно так, а не так. И так, а не так, – все это в свое время незаметно и без сожаления сойдет вместе с их владельцами со сцены, не оставив никакого следа.
   До этих, впрочем, следов времени никакого дела нет в отделении первого класса для курящих.
   Там жизнь данного мгновения, и следы его налицо, облака дыма, всегда бодрый, довольный кружок кавалеристов и разговоры о скачках, маневрах, мотивы последних шансонеток. В углу вагона остаток ночи: две вольных подруги в кружевах и шляпках громадных размеров, напудренные, а может быть, и подкрашенные. Они жадно ловят слова, движения и взгляды молодых военных, но те только изредка скользят пренебрежительно куда-то мимо. Они довольны и этим и с протестующим высокомерием отводят глаза от двух не сводящих с них глаз штатских.
   – Ох-хо-хо! – потягивается, заломив руки за плечи, высокий и широкоплечий, статный, как статуя Аполлона, белокурый гусар.
   – Что? – одобрительно спрашивает его более пожилой сотоварищ.
   – Спать хочется, – добродушно и смущенно признается белокурый гусар.
   И все смеются, точно выдан секрет, и сквозь пудру краска удовольствия покрывает лицо одной из дам, и она смотрит в окно, стараясь не видеть и в то же время ловя боковые взгляды молодой компании.
   В другом углу отделения забились двое чиновных и ведут неспешный разговор. Один – довольный, важный, другой – нервно, напряженно смотрящий в окно.
   – Продержат они вас еще здесь с месяц, – уверенно, спокойно говорит важный.
   – Но тогда, пропустивши рабочую пору, – горячо отвечает другой, – что ж я сделаю?
   Важный молчит и потом удовлетворенно каким-то трескучим, резким голосом говорит:
   – Ничего, конечно, не сделаете.
   – А лишний год администрацию содержать, двести тысяч из казенного кармана?
   Важный господин опять молчит и нехотя отвечает:
   – Надо войти и в их положение. Россия – страна размеров необычных…
   – Это и надо принять бы во внимание: за всех все равно ведь не передумаешь…
   Собеседник лениво поднял брови и бросил:
   – Приходится думать.
   Он поднялся с места в виду промелькнувшего уже в окно Обводного канала и, протягивая соседу руку, опять снисходительно и с удовлетворением сказал:
   – Месяц еще продержат – с этим помиритесь.
   – Да, со всем можно помириться, – ответил, пожимая руку и привставая, его спутник.
   Важный господин молча кивает головой и выходит на площадку, а его собеседник – Владимир Петрович Носилов, никого не замечая, смотрит напряженно и огорченно в окно. Он встал последним, когда уже никого не осталось в вагоне, пошел к выходу и думал:
   «Врешь, добьюсь сегодня».
   Он берет извозчика и едет налево.
   Большой знакомый желтый дом.
   Ну, конечно, швейцар – поклоны, другой швейцар и опять поклоны, третий, четвертый.
   Стоят, смотрят в лицо: свежие, бодрые, готовые без устали кивать и раскланиваться.
   А впрочем, они все-таки смягчают обстановку, придают в этот ранний час жилой вид этим пустым еще комнатам и коридорам.
   А своими услужливыми и ласковыми лицами производят впечатление, что пришел все-таки, как-никак, а к своим. Владимир Петрович в ожидании слонялся по коридорам и думал: «Ведь в сущности, в общем, люди добродушные и незлобивые, да такова уже сила вещей».

   II

   Двенадцатый час. Носилов стоит перед низеньким, плотным, добродушным, сгорбленным стариком, не стариком – кто его знает, сколько ему лет. Лицо широкое, глаза маленькие, добрые, фрак торчит хвостиком, манеры простые, добродушные.
   – Утвердили, – говорит он не то радостно, не то вопросительно Носилову.
   Это приветствие Носилов слышит уже в десятый раз.
   – Если утвердили, так за чем же задержка?
   – Да ни за чем.
   – Ну, так, значит, строить можно: давайте кредиты!
   Иван Николаевич говорит:
   – Ишь, скорый какой!
   – Послушайте, Иван Николаевич, ведь дело от этого страдает, да и мне же нет сил ждать больше, истомился я здесь, – ведь четыре месяца…
   – Да что вы, господь с вами, какие четыре?
   – Да, конечно, здесь в Петербурге я четыре месяца…
   – Ну-у.
   Иван Николаевич махнул добродушно рукой и уж заговорился с другими.
   Носилов терпеливо ждет.
   – Послушайте, Иван Николаевич, я решил теперь являться к вам в одиннадцать часов и уходить в шесть часов.
   – Сделайте одолжение, – сухо говорит Иван Николаевич.
   – Иван Николаевич!
   – Иван Николаевич я пятьдесят четыре года, а один за всех.
   – Иван Николаевич, пожалейте же… ну зачем же без толку мне здесь околачиваться? Ну, рассудите же, ведь надо меня отпускать, ну пройдет еще месяц, два, – наступит же момент, когда надо будет вникнуть и в мое дело. Ну почему вам не вникнуть сейчас, зачем томить, мотать душу.
   – Ах, господи! Ну что вы пристали, ей-богу?! Что я могу здесь сделать?
   – Иван Николаевич, если вы не можете, так кто же может?
   Иван Николаевич роется в своем столе, бросает все и говорит:
   – Пойдем.
   Иван Николаевич ведет Носилова через целый ряд комнат, где у каждого стола сидят чиновники с озабоченными лицами, что-то перекладывают, перекладывают и перекладывают.
   – Ивановское дело, – раздается торопливый голос подбежавшего и скрывшегося уже озабоченного чиновника.
   – О господи! Ему ивановское, тому петровское, черт его знает за какое и браться!
   Чиновник берется за ивановское, раскрывает, тупо-огорченно смотрит, смотрит и вдруг вспыхнул, быстро складывает ивановское и опять сосредоточивается на петровском.
   – Почему мы не можем открыть им кредитов? – подходит к этому чиновнику Иван Николаевич.
   – Каких кредитов? – спрашивает чиновник.
   Ему не хочется оторвать сосредоточившуюся мысль от петровского дела, хочется и ответить.
   – Да вот, – говорит Иван Николаевич, и, прерывая сам себя, спрашивает: – Николай Васильевич пришел?
   Чиновник оставляет петровское дело и отвечает:
   – Пришел.
   Голос его многозначителен, и Иван Николаевич щурит левый глаз. Чиновник только машет рукой. Подлетает третий и начинает быстро сообщать какую-то новость.
   Все четверо взасос слушают.
   – Надо самому идти, – говорит Иван Николаевич и уже идет.
   – Иван Николаевич, голубчик, – чуть не за фалды хватает его Носилов, – кончим уж мое-то дело.
   Иван Николаевич несколько мгновений смотрит на Носилова, точно впервые видит его, и рассеянно стал говорить чиновнику:
   – Послушайте, разберите вы вот с ними…
   Иван Николаевич скрывается в дверях.
   – Да вы чего, собственно, хотите? – спрашивает Носилова чиновник.
   Так как этому господину Носилов еще никогда ничего не говорил, то он и начинает с Адама и доходит наконец до момента своего стоянья перед ним.
   Господин слушает, заглядывает в петровское дело, шевелит целую кипу таких же дел, нервно теребит себя за цепочку, закуривает папиросу и наконец теряет всякую нить носиловского рассказа.
   – Да ведь это в канцелярию министра, – говорит он, когда тот смолкает.
   Носилов смотрит на него во все глаза.
   И чиновник, в свою очередь, немного сконфуженно смотрит тоже прямо в глаза Носилову:
   – Вам чего, собственно, надо?
   Носилов в полном отчаянии – начинать опять сначала?
   Входит неожиданно Иван Николаевич, берет его под руку и говорит:
   – Он вам ничего не поможет. Вся задержка оттого, что смета к нам не препровождена.
   – Как не препровождена? Да неделя, как препровождена!
   – Не может быть! Идем в регистратуру.
   Иван Николаевич прав.
   Носилов летит на третий этаж к старшему своему товарищу по выпуску.
   – Послушайте, батюшка, – говорит он, – оказывается, вы в счетный отдел сметы не препроводили?
   – Как не препроводил? препроводил.
   – Да нет же!
   – Что вы мне рассказываете!
   Идут в регистратуру. Действительно, не препроводил.
   – Куда же я препроводил?
   Старший берет журнал и внимательно роется сам.
   – Эврика! он препроводил не в общую канцелярию и не смету, собственно…
   – Куда же я смету девал? Я помню, я ее отправил… Черт его знает! нет сил!
   Он бежит к себе, опять роется на своем столе – сметы нет.
   – Директор просят!
   Старший бросает Носилова и идет в кабинет директора.
   – Дело Шельдера у кого? – выходит он озабоченный через несколько минут из кабинета директора.
   – Шельдера, Шельдер?!
   Дела Шельдера ни у кого нет.
   – Оно у Шпажинского, – говорит чей-то голос.
   Шпажинский сегодня не пришел.
   – Зарез полный, по делу Шельдера требует справки директор, Шпажинский не пришел, какая это служба?!
   – Ей-богу, точно гостиница, – несется ворчанье из кабинета старшего.
   – А удачное сравнение, – затягивается и весело подмигивает молодой, с вызывающими и смеющимися глазами чиновник.
   Он смолкает, потому что входит старший и сам роется на столе Шпажинского. Как на грех, дело Шельдера оказывается запертым в столе, а аккуратный Шпажинский ключ унес.
   – Тьфу! – облегчает себя старший, – ну, уж это, прямо можно сказать, свинство со стороны Шпажинского: перешел себе на частную службу и даже не сдает дела.
   Старший уходит в кабинет к директору, а молодой чиновник растолковывает Носилову:
   – Шпажинский уже три месяца молит его выпустить, а они под разными предлогами его держат: ну что ж, потерять место в восемь тысяч? Из-за чего?!
   Носилов пожимает в ответ плечами и без мысли выходит в коридор.
   Он бессознательно подходит к двери директорского кабинета, чтобы не пропустить старшего, который там теперь, у директора.
   Тут же у дверей, в ожидании очереди, слоняется с папкой и Иван Николаевич.
   – Ну что? – спрашивает он у Носилова.
   – Нет сметы, – разводит руками Носилов.
   – И в претензии, батюшка, нельзя быть, – добродушно говорит Иван Николаевич.
   Оба они отходят к большому окну, оба облокачиваются и смотрят из окна в сад, а Иван Николаевич благодушно говорит:
   – Ну, вы сами вот считайте: теперь что? Май? Исходящий номер уже десять тысяч сто двадцать первый, да столько же входящих. Пять минут только подержать каждое дело в руках, пять минут. Много ли? а ну-ка, посчитайте.
   Иван Николаевич заинтересовался задачей и, смотря повеселевшими глазами в окно, шепчет:
   – Десять тысяч, двадцать тысяч… по пяти минут – сто тысяч, разделить на шестьдесят, по нулю отбросить, десять тысяч на шесть… Это что же будет? тысяча шестьсот часов… Ну, хотя от одиннадцати до шести, значит, семь часов, – на семь… два… двадцать, ну хоть три, двести тридцать дней. Январь, февраль, март, апрель, на круг, ну хоть двадцать пять дней… сегодня двенадцатое – еще двенадцать, а там вдвое выходит… Так ведь в пять минут всего… С вами одним сколько вот уж: что ж тут сделать можно?!
   – Да ведь ничего же вы и не делаете, стоит все, – огорченно, равнодушно отвечает Носилов.
   – Ну, не очень-то стоит: десять тысяч все-таки исходящих, да входящих… за день, до шести часов, голова в пивной котел вырастет.
   – Да кто говорит! Удивляться только можно, как у вас всех нервы выдерживают! Понимаете, лучшее же время уходит… я уже и письма перестал получать из дому: я каждый день, вот уже месяц, телеграфирую домой, что завтра выезжаю… Не знаю даже, что и делается там теперь…
   Очередь Ивана Николаевича к директору, потому что старший вышел.
   Старший бежит и на ходу решительно кричит Носилову:
   – Батюшка, завтра – сегодня секунды свободной нет!
   – Но завтра, Семен Павлович, будет?
   – Будет, будет, – доносится успокоительный голос старшего уже с верхней лестницы.
   Носилов провожает его глазами, – какая-то надежда, что завтра выпустят, и тоска.
   Он смотрит на часы: два часа. Ехать в город, купить еще по записке, что не куплено, да послать опять телеграмму домой.
Чтение онлайн



[1] 2

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация