А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Студенты" (страница 9)

   XIV

   – Ну, что? – спросил Шацкий Карташева, когда они по окончании представления выходили из театра.
   Карташев промычал что-то неопределенное.
   – Нравится, но стыдно признаться, – сказал Шацкий. – Со мной это можно оставить – я не Корнев, я пойму тебя, мой друг. Завтра едем?
   – Вряд ли.
   – Как хочешь… может быть, утром меня навестишь?
   – Нет. Я завтра на лекции.
   – А-а! ужинать хочешь?
   – Нет… буду письма писать.
   – Ну, в таком случае прощай…
   Карташев хотел писать домой, но, возвратившись, почувствовал себя в полном нерасположении. Перед ним ярко проносились картины театра, мелькали голые руки и обнаженные плечи красивых актрис, и особенно одна из них не выходила из головы – красивая, стройная, с мягкими, темными глазами певица. Она была одета итальянкой, пела «Viva l'Italia»[20], ласково обжигала своими глазами, и Карташеву показалось, что она даже обратила на него особенное внимание…
   Перед ним сверкнули ее манящие, добрые глаза, нежная и атласная белизна ее голых рук и плеч, сердце его усиленно забилось, и он подумал, засыпая:
   «За обладание такой женщиной, за одно мгновенье можно отдать всю жизнь».
   Что-то снилось ему. Но утром, когда Карташев проснулся, все сны его подернулись таким туманом, что он почти ничего не мог вспомнить, и только образ матери, холодный и равнодушный, стоял ясно перед ним. Под впечатлением ее образа он почувствовал какое-то угрызение совести, хотел было засесть за письмо к матери, но, по зрелом размышлении, раздумал, потому что письмо под таким настроением вышло бы натянутое, сухое, и мать его, очень чуткая, была бы не удовлетворена. Поэтому, прежде чем писать письмо, Карташев решил привести себя в равновесие. Вдумываясь, что выбило его из колеи, он прежде всего остановился на оперетке и решил больше туда не ходить. Это очень облегчило его. Второе решение было – немедленно после чая отправиться на лекции и аккуратно все их высидеть. Он даже пешком пошел в университет. Он шел и с удовольствием думал о своей решимости.
   В передней университета встретила его знакомая толпа швейцаров, ряд длинных вешалок, к одной из которых он подошел и разделся. Карташев оправил волосы, вынул носовой платок, высморкался и, как-то съежившись, зашагал по широкой лестнице наверх, в аудиторию.
   Там он опять волновался, опять также слушал знаменитого профессора, опять ничего не понимал и раздражался.
   Карташев вдруг вскипел.
   «Ну, и не понимаю, я дурак, а вы умны, и черт с вами со всеми, а испытывать постоянное унижение от мысли, что я дурак, я не желаю больше…»
   Он решительно встал и вышел из аудитории.
   – Подохните вы себе все с вашим умом, – прошептал он, хлопнув дверью.
   Выйдя на улицу, Карташев так весело оглянулся, точно вдруг почувствовал себя дома, – не там дома, на далекой родине, а здесь, на воле, в большом Петербурге. Ему вспомнился вчерашний театр, Шацкий, его приглашение, и, взяв извозчика, он поехал к Шацкому.

   Извозчик подвез его к красивому дому на Малой Морской, и по широкой, устланной ковром лестнице, по указанию швейцара, Карташев поднялся в третий этаж. Он позвонил. Вышла горничная в чепце, молоденькая, но важная, и с достоинством спросила:
   – Как прикажете доложить?
   – Не надо докладывать, – ответил Карташев.
   Раздевшись, он оглянулся на горничную, и та, проведя его несколько шагов по широкому, застланному ковром коридору, отворила дверь. Карташев вошел в большую высокую комнату с большими венецианскими окнами, с бархатными малиновыми гардинами и с такой же тяжелой портьерой в другую комнату.
   Посреди комнаты стоял стол, на котором лежало несколько номеров газет, «Стрекоза», «Будильник» и несколько французских журналов. Весь пол был застлан ковром. В простенках окон стояли высокие, чуть не до потолка, два зеркала.
   Карташев поднял портьеру и увидел Шацкого, задумчиво лежавшего еще в постели. Красивое тигровое одеяло покрывало Шацкого, и из-под него едва выглядывала маленькая черненькая стриженая головка хозяина.
   – Кто тут? – испуганно спросил Шацкий, но увидав Карташева, весело вскрикнул: – Артур, мой друг, как я рад тебя видеть!
   – И я тоже очень рад тебя видеть.
   – Чай, кофе?
   Шацкий отчаянно позвонил, и, когда из-за портьеры раздался голос горничной, спрашивавшей, что ему угодно, он крикнул:
   – И чай и кофе с печеньями, – прошу поторопиться: мой друг, граф Артур, не любит ждать.
   – Сию минуту, ваше сиятельство, – ответила горничная.
   – У меня строго, – сказал Шацкий после ухода горничной.
   – Но зачем же ты меня произвел в графы? – спросил Карташев.
   – Нельзя, мой друг, этикет. У меня никто, кроме графов и князей, не бывает… Единственное исключение составляет Ларио… Я его называю, когда является горничная: «Мой милый оригинал барон…» А правда, красиво – граф Артур?.. Я сегодня же напишу отцу, что имею дуэль с графом Артуром. Он когда-то был в Дерптском университете и любит хвастаться своими дуэлями с немцами-баронами, а не угодно ли с графом Артуром на кинжалах… Это очень эффектная дуэль: коротенькие кинжалы и прямо в грудь… Завтра Корнева попрошу рецепт мне написать…
   – Ты напишешь, что ранен?
   – Опасно! Лучший доктор, за каждый визит сто рублей. Нельзя, мой друг… этикет… Мы, бедные люди большого света, мы рабы этикета.
   Он стал одеваться и потом умываться, причем чистил зубы, ногти, щеткой натирал руки, шею, грудь, спину, фыркал, пускал кругом фонтаны воды и постоянно твердил:
   – Ничего не поделаешь… Большой свет требует жертв.
   Умывшись, Шацкий нарядился в какой-то пестрый халат, надел маленькую бархатную шапочку, подошел к зеркалу, показал себе язык, оглянул себя сзади, щелкнул над головой пальцами и, проговорив себе под нос «дзинь-ла-ла», обратился к Карташеву:
   – Я всегда в этом костюме пишу письма домой… чтобы прийти в надлежащее настроение.
   – Кофе и чай, ваше сиятельство, на столе, – раздался голос горничной.
   – Граф Артур, прошу вас сделать мне честь, откушать моего хлеба-соли.
   И Шацкий, откинув портьеру, стоял в наклоненной, довольно карикатурной позе, ожидая, пока Карташев пройдет в столовую.
   Горничная почтительно стояла у дверей.
   Шацкий подошел к столу и сделал пренебрежительную гримасу.
   – Мне кажется, что гренки недостаточно поджарены, – проговорил он как бы про себя.
   – Прикажете доложить madame, ваше сиятельство?
   – Не надо… можете идти.
   Когда горничная вышла, Шацкий спросил Карташева:
   – Прилично?
   – Вполне.
   – Merci, мой друг. В моих огорчениях ты единственный, кто утешает меня… Пожалуйста, – предложил он, подвигая кофе и печенье.
   Напившись вкусного кофе, закурив папироску, Шацкий обратился к Карташеву:
   – Не желаешь ли, мой друг, сигар? У меня есть порядочные… не скажу, хорошие… Мой друг Базиль привез мне из Гаваны ящик, и какая дешевизна, всего восемьдесят рублей сотня! Я думал, что мне придется выбросить их в окно, но, представь себе, оказались сносными…
   Не рискуя ставить своего приятеля в неловкое положение в случае, если бы у него не оказалось сигар, Карташев дипломатично отказался.
   – Тогда, может быть, хочешь на кушетке поваляться?
   – Это с удовольствием, – ответил Карташев и, подойдя к кушетке, повалился на нее. – Тощища смертная, – произнес он, закладывая руки за голову.
   – Мой друг, ты, кажется, не в духе? – спросил Шацкий и участливо наклонился к Карташеву. – В чем дело? Денег? Мой кошелек всегда к твоим услугам.
   – Merci, мне не надо денег, – соврал Карташев. – Понимаешь, в чем дело… Я ничего не понимаю, что читают на лекциях…
   – Только-то… смущаться от таких пустяков… а я совсем решил не ходить на лекции.
   – И я сегодня решил то же самое.
   – Я никогда не сомневался, что ты умный человек, – снисходительно ответил Шацкий.
   – Понимаешь, какой смысл ходить…
   – Понимаю, понимаю…
   – …когда ничего не понимаешь…
   – Понимаю, понимаю.
   – Надо сначала дома будет поработать, чтоб приучиться понимать, по крайней мере, этот китайский язык.
   – Не стоит, мой друг.
   – Ну, как не стоит? – надо же когда-нибудь…
   – Ничего не надо. Поверь мне, что порядочному человеку ничего этого не требуется… Вот: порядочные манеры, хорошие знакомства, уметь фехтоваться, верхом ездить, записаться членом яхт-клуба, – это я понимаю. Кстати, ты читал «Рокамболя»?
   – Никогда.
   – Очень и очень милая книга. Хочешь, почитаем вслух.
   – Ерунда ведь.
   – Никогда. Очень тонкая штука и знание большого света… Хочешь? Попробуем.
   И Шацкий, улегшись на другой диван, взял «Рокамболя» и начал читать. Пробило час, два, три, четыре, пять, пока, наконец, приятели оторвались от чтения.
   – Такая чушь, – сказал, потягиваясь, Карташев, – а не оторвешься.
   – А-га! Я тебе говорил. Теперь отправимся к Мильбрету и после обеда опять за чтение.
   – Отлично.
   По возвращении с обеда приятели опять расположились на диванах и продолжали чтение. Когда в коридоре пробило восемь часов, Шацкий отложил книгу и сказал:
   – Ну, а теперь, Артур, пора в театр.
   Карташев нерешительно встал, нерешительно оделся вслед за Шацким и только на лестнице сделал слабую попытку воспротивиться:
   – Что ж это – каждый день?
   – Мой друг, что за счеты между порядочными людьми.
   И, покатившись от смеха, Шацкий схватил за руку смеявшегося Карташева и весело потащил его за собой по лестнице.
   – Надо хоть pince-nez купить, – сказал Карташев, – а то плохо видно.
   – А-а… это необходимо!
   – А ты?
   – Я хорошо вижу, мой друг.
   Раздевавший их у Берга солдат назвал Карташева, как и Шацкого: «Ваше сиятельство».
   – Ты отчего же угадал, что он тоже граф? – спросил Шацкий.
   – Помилуйте, ваше сиятельство, сразу видно, – ответил солдат.
   И, рассмеявшись, друзья отправились в буфет. Карташев на ходу вытер свое pince-nez и, надев его на нос, почувствовал себя очень хорошо и устойчиво. Ему показалось даже, что у него явилось такое же выражение, как у того студента с белокурыми волосами. Теперь и он мог бы так же свободно и спокойно идти куда угодно. Он не мог отказать себе в удовольствии проверить свои ощущения и, направясь в ту сторону буфета, где стояло зеркало, окинул себя внимательным взглядом.
   – Хорош, хорош, – проговорил Шацкий, – красавец… по мнению коров, – добавил он вдруг.
   – Надеюсь, ты не завидуешь? – спросил Карташев, смутившись и не найдясь, что сказать.
   – Мой друг… преимущество глупости в том, что ей никогда не завидуют.
   Карташев обиделся.
   – В чем же проявляется моя глупость?
   – Человек, который не проявляет ума, тем самым проявляет свою глупость.
   – Ну, а ты чем проявляешь свой ум?
   – Тем, что переношу терпеливо глупость.
   – Свою?
   – Все равно, мой друг, не будем говорить о таких пустяках.
   – Не я начал, ты…
   – Еще бы… Начинают всегда старшие, а младшие им подражают.
   – Ну, уж тебе я не подражаю.
   – Мы, может быть, оставим этот разговор и пойдем в партер?
   – Как хочешь.
   – Так мил и великодушен… comme une vache espagnole…[21]
   – А ты остришь, как и подобает такому шуту, как ты.
   – Ты сегодня в ударе.
   – А ты нет.
   – При этом мы оба, конечно, правы, потому что оба врем.
   – Ах, как смешно, – пожалуйста, пощекочи меня.
   – Мой друг, стыдно…
   – С тобой мне ничего не стыдно, – покраснел Карташев.
   Шацкий сделал пренебрежительную гримасу.
   – Ты груб, как солдатское сукно.
   – Я тебя серьезно прошу, – вспыхнул и запальчиво заговорил Карташев, – прекратить этот дурацкий разговор, иначе я сейчас же уеду и навсегда прекращу с тобой всякое знакомство.
   – Обиделся наконец, – фыркнул Шацкий.
   – Пристал, как оса.
   – Ну, бог с тобой, – мир…
   Карташев нехотя протянул свою руку.
   – Ну, Артюша, миленький… А хочешь, я тебя познакомлю с итальяночкой?! Ну, слава богу, прояснился… Нет, серьезно, если хочешь, скажи слово – и она твоя. Я повезу вас в свой загородный дом, устрою вас там, и мы с Nicolas станем вас посещать…
   Приятели вместе с публикой вошли в длинную, на сарай похожую залу театра и уселись в первых рядах. Взвилась занавесь, заиграл оркестр из пятнадцати плохих музыкантов, раздался звонок, и, как в цирке, одна за другой, один за другим выскакивали на авансцену и актрисы и актеры. Они пели шансонетки с сальным содержанием, танцевали канкан и говорили разные пошлости. Все это смягчалось французским языком, красивыми личиками актрис, их декольтированными руками и плечами и какой-то патриархальной простотой. Одна поет, а другая, очередная, стоит сбоку и что-то телеграфирует кому-то в ложу. Собьется с такта поющая, добродушно рассмеется сама, добродушно рассмеется публика, дирижер рассмеется, и начинают сначала!
   – Твоя, – сказал Шацкий громко, когда итальянка подошла к рампе.
   – Тише, – ответил Карташев, вспыхнув до ушей.
   Взгляд итальянки упал на Карташева, и легкая приветливая улыбка скользнула по ее губам.
   – Видел! – вскрикнул Шацкий.
   – Тише, нас выведут…
   Карташев замер от восторга.
   В антракте Шацкий спросил:
   – Кстати, знаешь, что ей сорок лет?
   – Ты врешь, но если бы ей было и шестьдесят, я симпатизировал бы ей еще больше…
   – Это легко сделать: подожди двадцать лет.
   – Она вовсе не потому мне нравится, что она молода, красива и поет у Берга на подмостках. Напротив – это отталкивает, и мне ее еще больше жаль, потому что я уверен, что нужда заставляет ее… Разве пойдет кто-нибудь охотно на такую унизительную роль? Нужда их всех заставляет, но ее жаль больше других, потому что она милое, прелестное создание, ее мягкая, ласковая доброта так и говорит в ее глазах, так и просит, чтоб целовать, целовать их…
   – О-го!.. одним словом, ты, как все влюбленные, потерял сразу и совершенно голову и с удовольствием взял бы итальянку себе в горничные.
   – Дурак ты, и больше ничего! это богиня… я молился бы на нее на коленях.
   – Ну, а что бы ты сказал, если бы увидал свою богиню на коленях гусара?
   – Этого не может быть, не было и никогда не будет.
   – Никогда?
   – Ну, что ты спрашиваешь таким тоном, точно знаешь что? Все равно я тебе не поверю и только буду очень невысокого мнения о твоей собственной порядочности.
   – Нет, я и не желаю сказать ничего. Я ее не видел, но из этого еще ничего не следует. С этого момента я буду следить за ней a la Рокамболь… Постой, вот отличный способ убедиться… Останемся до конца спектакля и выследим, с кем она поедет.
   – Согласен.
   – И пари: кто проиграет, угощает ужином. Я говорю, что она поедет не одна.
   – А я говорю – одна.
   Когда кончился спектакль, Шацкий и Карташев остались в вестибюле и долго ходили в ожидании.
   – Идет! – сказал наконец Шацкий, заглянув в коридор.
   У Карташева так громко забилось сердце, что он слышал его удары.
   Итальянка, закутанная в простенькую ротонду, вышла из коридора, скользнула взглядом по Карташеву, на мгновенье остановила на нем свои приветливые темные глаза и, выйдя на подъезд, позвала извозчика.
   – Подсади, – приказал Шацкий.
   Карташев бросился к извозчику. Как в тумане, мелькнули перед ним ее бледное красивое лицо, ее выразительные глаза, его обдало каким-то особенным, нежным, как весна, запахом духов, его всего охватило безумное желание чем-нибудь выразить свой восторг – броситься ли под лошадь того ваньки, на которого она садилась, или поцеловать след ее маленькой калоши, кончик которой он успел заметить, подсаживая ее. Но он сдержал себя, и только когда итальянка проговорила своим певучим голосом: «Merci, monsieur», – он снял с головы шапку и низко поклонился.
   Когда он поднял опять голову, итальянка уже отъехала.
   – Миша, я умираю, – произнес Карташев, опускаясь на ступеньки подъезда.
   – Едем скорей за ней, и ты еще раз ее высадишь.
   – Нет, это будет пошло и нахально. Я не поеду, но я умру здесь, не сходя с места, потому что никогда ничего подобного я не испытывал.
   – Да, она честная женщина, – сказал серьезно Шацкий, – и она уже любит тебя… Руку, мой друг, и едем ужинать.
   – Едем. Но я умер, меня нет… Я остался на этом подъезде. Ты видел все?
   – Все видел. Она любит тебя, и она будет наша.
   – Моя, ты хотел сказать?
   – Твоя, твоя.
   – Миша, можно ведь за нее жизнь отдать?
   – Можно.
   – Стоит, Миша?
   – Стоит, стоит.
   – А заметил ты ее скромную ротонду?
   – Все заметил. Едем ужинать…
   Они взяли извозчика и поехали.

   После ужина Карташев, которому было не до сна, спросил:
   – Разве почитать еще? спать что-то не хочется.
   – С удовольствием, – ответил Шацкий. – Едем ко мне и на всю ночь.
   – Отлично! Какая глупая книга, а присасываешься к ней, как пиявка.
   – Зачем, мой друг, ругать то, что доставляет нам удовольствие, – это уже неблагодарность.
   – Согласен, – ответил Карташев. – Ну, а итальянка? Милая! Ах, Миша, я бы две жизни отдал за одно мгновение.
   – Две сотенных.
   – Миша, не говори таких пошлостей.
   – Ну, бог с тобой… А знаешь, давай a la Рокамболь похитим ее… Понимаешь: она выходит вечером… подъезжает карета… два замаскированных господина подходят к ней и говорят таинственно: «Мы ваши друзья, вам грозит опасность, вам необходимо ехать с нами…» Хоп! Ты садишься с ней, я на козлы, и мы скрываемся от всего света. Вот это был бы действительно шик!.. Хочешь?.. По рукам, что ли?! Ну, значит, не любишь… И не стоит с тобой об ней и разговаривать. Завтра же я ей скажу, чтобы она на тебя не обращала внимания.
   – Завтра, к сожалению, у нас заседание по поводу Тюремщицы.
   – Глупости, хоть под конец, а надо попасть, а то итальяночка обидится.
   – Ты думаешь?
   – Наверно.
   Приятели залились веселым смехом.
   – Подумает, что я ей изменил? – спросил Карташев.
   – Ну, конечно! – ответил Шацкий, сходя с извозчика.
   Войдя к себе и раздевшись, Карташев и Шацкий заказали чай и принялись за чтение. Читали по очереди.
   В шесть часов утра Шацкий предложил немного заснуть. Карташев не прочь был и продолжать, но на Шацком лица не было. Он весь сделался какой-то зеленый. Приятели проснулись в двенадцать часов. Сейчас же после кофе чтение возобновилось и продолжалось без перерыва до пяти часов. Так как в шесть часов Ларио и Корнев уже должны были приехать к Карташеву, то Шацкий и Карташев отправились обедать. После обеда Карташев поехал к себе, а Шацкий с таинственным видом заявил, что идет куда-то.
   Прощаясь с Карташевым, он на вопрос: «Куда?» – только приложил палец к губам.
   – Приедешь сегодня?
   – Не знаю, мой друг, ничего не знаю. Все это покрыто таинственным мраком.
   И Шацкий с соответственной физиономией скрылся за угол улицы, а когда Карташев отъехал, спокойно вернулся к себе домой.
   Карташев приехал домой и в ожидании гостей прилег на диван. Его разбудили прибывшие Корнев и Ларио.
   Корнев был торжествен и серьезен, Ларио грустен. Корнев упрекнул прежде всего Карташева за легкомыслие – как он мог серьезно подумать, что он, Корнев, может поставить какой-нибудь диагноз. Затем Корнев рассказал, как для этого он попросил одного окончившего медика поехать с ним, как он осмотрел Тюремщицу и как оказалось, что у Тюремщицы в полном разгаре чахотка.
   – Никакой надежды, – кончил Корнев, – вероятнее всего, этою же осенью все кончится во время ледохода, это время – самый мор для всех таких… Да и лучше…
   Карташев вспомнил кроткий, робкий взгляд Тюремщицы и вздохнул:
   – Несчастная!
   – Жаль, жаль девочку, – сказал Ларио. – А добрая была девочка… И от Марцынкевича, бедненькую, в последний раз с таким скандалом выпроводили…
   – Что ж, она знает свою судьбу? – спросил Карташев.
   – И знает и не знает, – ответил Корнев, садясь на диван и принимаясь за свои ногти, – как обыкновенно в таких случаях. Перед осмотром говорит: «Хоть осматривайте, хоть не осматривайте, а уж я знаю, что не жилица здесь», а кончился осмотр – смотрит, глаза бегают, спрашивает: «Ну, как же по-вашему?» Доктор замялся, а она в слезы: «Ох, не жилица я!» Стал утешать, говорит, что, если лечиться, – пройдет, – повеселела, слезы вытерла, вздохнула и говорит: «Дай-то господи…» Обыкновенная история… За пять минут до смерти окончательно поверит своему выздоровлению и будет уверять всех, что теперь все прошло… А потом сразу бац, и готово.
   – Как же теперь с ней быть?
   – В клинику, конечно. Какие уж там машинки, меблированные комнаты… Если можно, похлопочем – даром ее… только субъект ничего интересного не представляет, а уж нельзя будет даром, тогда двадцать пять рублей в месяц: ее денег хватит ей…
   – Не хватит, опять можно собрать, – сказал Карташев.
   – Я вот, может, урочишком разживусь… не все же голодать, как собака, буду, – проговорил Ларио.
   – Все время будешь, – уверенно сказал Корнев. – Ведь ты, как птицы небесные, о завтрашнем дне не помышляешь: есть – спустил.
   – Да, вот ты бы посидел в моей шкуре, – ответил Ларио, – три рубля, рубль – какие это деньги? да и то когда попадет! Не больно на них устроишься: только и спустить их по ветру. А были бы деньги, жил бы и я. Ведь жил же в гимназии, когда урочишки были… Прилично жил… Костюмчик приличный… Пиджачок этакий, коротенький, помнишь?.. Очень мило… Пива каждый день бутылочку…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 [9] 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация