А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Студенты" (страница 2)

   II

   Карташевы приехали в город, и текущие интересы дня поглотили все их внимание. Карташева обшивали с ног до головы, как на свадьбу. Шили ему белье, платье, пальто, шубу. В пиджаке он будет ходить на лекции, в сюртуке в театр, к знакомым. Необходимо перчатки и pince-nez. Перчатки он купил, но pince-nez не решился и мечтал только о нем. Там, в Петербурге, он его купит. Он остригся, потому что при примерке нового платья все было новое, кроме старых волн его густых, не желавших держаться аккуратно, русых волос. Так как он требовал от портных, чтоб те шили как можно уже в талии, то платья его смахивали в конце концов на платье с младшего брата. Сам Карташев, впрочем, этого не замечал – его стягивало, как в корсете, он этого только и желал. Ему показались рукава длинными: недостаточно виднелись из-под них манжеты – ему обрезали и рукава.
   Наконец все было готово: и платье, и белье, и шуба, и башлык, и даже кожаные калоши. Непременно кожаные. Человек хорошего тона не наденет резиновых. Груда вещей занимала кабинет, лежала на стульях, столах, и Карташев в избытке чувства сам ложился тут же на диван, поверх какого-нибудь нового сюртука, положив ноги на новые штаны, и в каких-то волнах без образов плавал в своем удовлетворенном через край чувстве.
   В новом платье он ходил к знакомым и жалел, что нельзя сразу все надеть: все платья, и шубу, и башлык, и калоши. О последних и речи не могло быть в конце июля – и в одном черном сюртуке была невыносимая духота. Но тем не менее как-то вечером, перед самым отъездом, провожая одну из Наташиных подруг, Горенко, Карташев под предлогом прохладной ночи (ночь была удушливее дня) надел и пальто и калоши. Хотел даже надеть и башлык и барашковую шапку, потому что в зеркале он так нравился себе в этой шапке.
   – Вам не жарко? – спросила его участливо Горенко.
   – Нет, – ответил серьезно и озабоченно Карташев, – у меня маленькая лихорадка, – и, чтобы быть вполне естественным, он даже засунул свои руки в перчатках в рукава своего пальто.
   Горенко жила далеко, ночь была лунная, улицы пустынные, щелканье калош оглашало далеко кругом неподвижный воздух и доставляло их владельцу порядочное-таки неудобство.
   Когда они подошли к дому, где жила Горенко, Карташев позвонил, и они ждали, пока им отворят.
   – Нет, вы сегодня неразговорчивы, – усмехнулась Горенко.
   – Я вам говорю, что у меня лихорадка.
   По двору раздались шаги дворника.
   – Ну, желаю вам всего лучшего. Я все-таки хочу верить, что не ошиблась в вас… У кого есть такая сестра, как Наташа…
   Горенко говорила с своей обычной манерой думать вслух.
   – Прощайте…
   Она быстро пожала руку Карташева и скрылась прежде, чем закутанный Карташев сообразил что-нибудь.
   Возвращение домой на этот раз было невеселое. Он всегда был уверен, что в глазах Горенко стоит на высоте. Ее последние слова одним взмахом сшибли его с подмостков… Теплое пальто давило плечи, калоши, утихшие было, стали снова отбивать такой назойливый такт, что Карташев с воплем: «А, будьте вы прокляты!» – вдруг махнул сперва одной ногой, затем другой, и калоши улетели и где-то далеко посреди улицы шлепнулись одна за другой. Но калоши все-таки представляли из себя капитал, и Карташев, удовлетворив свой гнев, отправился на розыски, нашел их и, держа их в руках, пошел дальше.

   III

   Завтра отъезд… Завтра все это исчезнет, и совсем другая обстановка уже будет окружать его, Карташева. Эта теперешняя никогда уже не возвратится. Приезд на каникулы будет только временным пребыванием в гостях, но своя жизнь будет уже не здесь – пойдет отдельно и так до конца. Все счеты таким образом сведены с этой жизнью – с гимназией, матерью, семьей. Все, что пошлило жизнь, что делало ее будничной, теперь уж назади. Теперь это только близкие люди, которые ничего не жалели и не жалеют, чтоб дать все, что могут. Карташев в первый раз заметил, что мать его постарела и как будто стала меньше… Она нервно, озабоченно возилась около его вещей, старалась не смотреть на него и боролась с собою. Он видел это, видел, как все-таки тяжел ей был его отъезд, и несколько раз его тянуло обнять мать, расцеловать, обласкать. Прежде его ласкали, а теперь ждали его ласки. И он знал, что для матери его ласка была бы большим утешением, была бы счастьем. И тем не менее он не мог себя заставить быть нежным и ласковым, не мог вырваться из какого-то прозаического настроения. Что-то мешало. Конечно, не то доброе чувство, которое теперь в нем было, а скорее – страх, что иллюзия этого чувства разлетится, когда он исполнит свое желанье. Может быть, этого чувства хватило бы только, чтобы сделать первый шаг, а затем он остался бы лицом к лицу с той матерью, перед которой стоял, когда удалили из дома Таню, когда его высылали вон, когда насиловали его волю, когда к такой пошлой прозе сводились его порывы… Боже сохрани, он не хотел ничего помнить, не хотел ни в чем упрекать, он любил всей душой, но след, след оставался, и как тяжело экипажу свернуть с наезженной глубокой колеи, так было трудно вырвать что-то из сердца, что не зависело больше от Карташева. И мать это как-то инстинктивно чувствовала и, ничего не требуя, испытывала в то же время неприятное раздражение.
   Доставалось Наташе, горничной, но с сыном она была только озабочена и при нем больше обращала внимания на его вещи, чем на него.
   Пришел Корнев прощаться, тоже в новом костюме, задумчивый и сосредоточенный. Он сидел, грыз ногти, отвечал односложно.
   – Ну-с… – проговорил он и с неестественной улыбкой поднялся.
   И в ту же минуту и он и все поняли, что пришло время расстаться, а с разлукой пришла и новая жизнь. Это стоял уже не мальчик, не гимназист Корнев, – это стоял молодой человек в черном сюртуке. Его лицо побледнело и по обыкновению, как то бывало с ним в минуты сильного волнения, слегка перекосилось.
   – Ничего не поделаешь… надо прощаться…
   Голос его хотел быть шутливым, но дрожал от волнения. Наташа стояла перед ним бледная, большие глаза ее почернели еще, и она точно испуганно смотрела в него, как бы стараясь вдруг вспомнить то, что все время до этого мгновенья вертелось у ней в голове.
   – Вот как время летит, Наталья Николаевна, а впереди что?
   Он на одно мгновенье пытливо, напряженно заглянул ей в глаза.
   Наташа все продолжала во все глаза смотреть на Корнева и вряд ли сознавала что-нибудь, когда пожала ему руку.
   Корнев вышел в переднюю, надел пальто, вышел на подъезд, перешел улицу, а Наташа бессознательно подошла к окошку и смотрела ему вслед. Корнев вдруг повернулся, точно какая-то сила толкнула его, и, увидев Наташу, сорвал свою шляпу и несколько раз низко и быстро поклонился. Это был прежний гимназист Корнев в засаленном пиджаке там в деревне, и глаза Наташи вдруг засияли волшебными огоньками.

   IV

   И день отъезда настал. Уезжали: Корнев, Карташев, Ларио, Дарсье и Шацкий.
   Шацкий, несмотря на то, что познакомился очень недавно со всей компанией, уже сумел вызвать к себе общее нерасположение. Он, собственно, не был учеником гимназии и держал со всеми только выпускной экзамен. Он был то, что называется экстерн, или футурус. Выдержал Шацкий экзамен хорошо, но крайней эксцентричностью своих манер поражал и часто возмущал всех. Более других возмущался Корнев, не могший выносить этой высокой, развинченной фигуры, всегда в невозможном по безвкусию костюме, с претензией на какой-то шик, которого не только у него не было, но, напротив, все было карикатурно и уродливо до непозволительности. Ко всему Шацкий как-то без смысла и цели лгал: сегодня он граф, завтра князь, а в то же время все знали, что его родня занимается в городе торговлей.
   Поезд отходил в семь часов вечера. Первым приехал на вокзал Шацкий, одетый в полосатый костюм в обтяжку, долженствовавший изображать англичанина.
   Худой, высокий, с маленькой рысьей физиономией, с вечно бегающими глазками и карикатурно длинными руками и ногами, Шацкий, безобразно ломаясь, быстро ходил взад и вперед, что-то без голоса, фальшиво напевая себе под нос. Иногда он вдруг останавливался, широко расставляя свои длинные ноги, вытягивал свою рысью голову, усиленно мигал, точно соображал что-то, и затем, весело щелкнув пальцами перед своим носом, еще карикатурнее раскачиваясь и чуть не выкрикивая какой-то дикий, бессмысленный мотив, продолжал свою беготню по платформе.
   В дверях показались Корнев и Ларио.
   – Здесь уже? – брезгливо проговорил Корнев, увидев Шацкого. – Готов пари держать, что его все принимают за идиота.
   Ларио, широкоплечий, коренастый, с круглым румяным лицом, с большими близорукими карими глазами, бойкий только в своей компании и очень конфузливый в обществе, в ответ на слова Корнева прищурился, оглянул платформу и поспешно произнес:
   – Послушай, сядем вот в том уголке.
   Усевшись на зеленую скамейку подальше от публики, Ларио на мгновение почувствовал себя удовлетворенным, но вскоре опять заерзал.
   – Рано приехали… – сказал он, прищурившись.
   Помолчав еще, он с напускной бойкостью спросил Корнева:
   – А что, Вася, как насчет пивка?
   – Пивка так пивка, – ответил Корнев.
   – Молодец, – вдруг оживился Ларио, – люблю таких. Гарсон, пару пива! Терпеть я, Вася, не могу всякого этакого собрания.
   – А я вот терпеть не могу таких, как этот Шацкий.
   Шацкий, не обращая внимания на товарищей, продолжал бегать взад и вперед.
   – Ну, что ты против него имеешь? В сущности, ей-богу, он ничего себе.
   – Ты думаешь? – спросил Корнев, принявшись за свои ногти. – Послушайте, вы, – примирительно окликнул он Шацкого, – подите сюда.
   Шацкий, засунув руки в карманы своей английской куртки, подошел к сидевшим и, широко расставив длинные ноги, уставился в Корнева, стараясь замаскировать некоторое смущение пренебрежительным выражением лица.
   – Ну, одним словом, настоящий англичанин, – сказал пренебрежительно Корнев. – Вы сегодня кто: граф, князь, барон?
   Шацкий рассмеялся, но, сейчас же скорчив серьезную физиономию, церемонно ответил:
   – Маркиз, вы слишком любезны…
   – А вы, князь, шут гороховый… то бишь, я хотел вам предложить один вопрос: приедет ли ваша пышная родня вас провожать сегодня?
   – Нет, лорд, я уезжаю инкогнито.
   – Это значит, что вы все-таки не добились разрешения на ваш отъезд. Откуда же вы в таком случае достали денег? Мне страшно подумать, князь: неужели вы решились на преступление и, говоря грубым жаргоном обитателей тюрьмы, попросту украли у вашего батюшки деньги?
   – Лорд, что за выражения, – рассмеялся Шацкий, – за кого вы меня принимаете?
   – В таком случае я ничего не понимаю…
   – Да вы еще меньше, мой друг, поймете, если я вам скажу, что у меня в кармане тысяча рублей и я чист, как слеза.
   Шацкий щелкнул пальцами и перекрутился на одной ноге.
   – Во-первых, я вам не друг, а во-вторых, князь, позвольте по поводу последнего пункта остаться при особом мнении…
   – В таком случае я не могу больше продолжать с вами беседу и потому…
   Шацкий снял свою английскую фуражку.
   – Можете убираться ко всем чертям, барон.
   – Вы начинаете сердиться – это к вам не идет, – ответил Шацкий уже издали.
   – Как все-таки досадно, что мы связались с ним, – проговорил Корнев, – он нам всю дорогу испортит.
   – Ну черт с ним, – ответил Ларио, – давай раздавим еще по кружечке.
   И Ларио с чувством прижал ноготь к столу.
   – Да ведь так мы с тобой налижемся, пожалуй.
   – От пары пива? Хо-хо-хо! Как ты глуп еще, Вася! Человек, пару!
   Еще выпили пару.
   Ларио, по мере того как пил, делался все оживленнее, а Корнев как-то все больше и больше слабел.
   – Нет, я больше не буду, – уперся Корнев после третьей кружки. – У меня голова слабая, я не могу. Ты пей, а я посижу.
   – Вася, не выдавай!
   – Оставь!
   – Вася, будь друг! Ты ведь еще мальчишка, а я в Питере уже был и, как свои пять пальцев, знаю… приедем – все покажу. Вася, голубчик, выпей, уважь, будь друг.
   Корнев блаженно улыбался и наконец как-то отчаянно махнул рукой.
   – Вася, друг! понимаешь, друг! Мальчик, два пива!
   – Я боюсь только, – ответил Корнев, – что ты, Петя, скандал в конце концов сделаешь.
   – Я, скандал? Я?!
   И Ларио с чувством и упреком уставился в Корнева.
   – Вася?! Ты мой лучший друг. За кого ж ты меня принимаешь? Видишь эту вот кружку, – больше ни-ни! Понимаешь, Вася? Эх, Вася, ведь ты думаешь, я пью для удовольствия – нет! Для куражу пью. Робкий я, Вася! Как народ – так, кажется, сейчас бы сквозь землю провалился, – не знаю, куда руки, куда ноги девать, а как выпьешь, и ничего, – ходишь себе, точно никого нет. Вот и сегодня – народу много приедет, ну, я и подбадриваюсь.
   – Не перебодрись только.
   – Небось я знаю себя. Я, Вася, все знаю, все вижу, только скромность моя, Вася… Вот, Вася, хоть тебя взять. Думаешь, не вижу? А Наташа Карташева?
   – Что Наташа? – спросил, стараясь придать себе равнодушный вид, Корнев. – Тебе понравилась?
   – Вася, не финти, мне наплевать на Наташу, а вот твое рыльце в пушку. Подлец, Вася: краснеешь, врешь, меня не надуешь.
   И Ларио залился громким, каким-то неестественным смехом.
   – Вот ты говорил, что не захмелеешь…
   – Врешь, врешь, я не захмелел. Только ты брось всех этих порядочных, Вася, – все они ломаки. Нет в них наивной простоты, и страсть, страсть их пугает. Пугает! Понимаешь?
   – Послушай, на нас смотрят.
   – Начхать! Слушай, Вася! Я тебя познакомлю в Питере со швейками. Я, Вася, больших не люблю. Я люблю маленьких. Эх, Вася, ненасытный я!.. Я тигра лютая, Вася… я крови хочу!!
   И Ларио вдруг зарычал на всю платформу.
   – Послушай?!
   Входившие мать Корнева, сестра его, Семенов и Долба искали глазами Корнева.
   Семенов и Долба приехали проводить.
   Долба и Вервицкий оставались в одном из южных университетов.
   – Вот он!
   Когда все подошли, Маня Корнева сказала брату:
   – Вася, как тебе не стыдно! Маменька, посмотрите.
   Она показала на кружки пива.
   – Васенька, миленький мой, – произнесла как-то автоматично мать Корнева. – Как же тебе не стыдно?
   Корнев смущенно махнул рукой.
   – Ну, что вы, маменька, в чем тут стыд, какой тут стыд? Ну, выпили кружку пива, ну, что ж тут такого?
   – Как же так, Вася, ты молодой человек, у тебя сестра на возрасте.
   – Ну и слава богу, – перебил ее Корнев, – вот я сейчас заплачу, и пойдем.
   – Нет, я плачу, – перебил его Ларио.
   – Ну, черт с тобой, плати ты.
   – Ах, Васенька, опять ты эти слова!
   – Полноте, маменька, все это пустяки. Слова как слова. Это вот дворянам надо слова разбирать, потому что они дворяне, а мы с вами, маменька, люди маленькие.
   – Маленькие, сыночек, маленькие… Васенька! Только зачем же ты все-таки это пиво пьешь – нет в нем добра, Вася. Ох, ножки мои, ножки, совсем не могу стоять – посади меня, Васенька!
   И старушка Корнева тяжело опустилась на скамью.
   Приехали наконец и Карташевы: Аглаида Васильевна, Наташа, Тёма и брат Аглаиды Васильевны, высокий господин с большим добрым рябым лицом. Аглаида Васильевна выписала брата из его маленького имения с тем, чтобы он поселился у нее и вел ее дела. Он приехал как раз в тот день, когда уезжал Карташев. Он говорил сестре «вы» и был в полной от нее зависимости.
   – Я не перевариваю, – сказал Корнев, – Карташева возле матери: она вьет из него веревки.
   – А Наташу перевариваешь? – спросила сестра.
   – Ну, Наташа, – кивнул головой Корнев. – Он в подметки не годится своей сестре. Она цельная натура. Впрочем, и он отличный парень, и я люблю его от души.
   Корнев благодушно махнул рукой.
   – Но только чувствую…
   – А вы не чувствуете, Васенька, что от вас, как из пивного бочонка, несет пивом?.. – спросила сестра.
   – Это не вашего ума дело, – ответил ей брат. – Вы вот слушайте, что вам говорят, и ладно будет.
   – Ах, Вася, не обижай сестру на прощанье.
   – Маменька, ее никто не обижает, она сама всякого обидит…
   – Послушайте, Семенов, уведите его и приведите в чувство, а то он что-нибудь выкинет перед Карташевыми, – обратилась Маня к Семенову.
   – Ерунда, – ответил уверенно Корнев.
   – Ничего не выкинет, – авторитетно сказал и Семенов, – вот разве два три зернышка жженого кофе, чтоб дух отшибить.
   – Ладно и так, – пренебрежительно ответил Корнев.
   Подошло семейство Карташевых, и все начали между собой здороваться.
   – А где же Ларио? – спросила Наташа.
   Маня Корнева насмешливо посмотрела на брата.
   – Ну, что же ты молчишь? Где Ларио?
   – Ларио? Он скрылся. Знай, несчастная, что он ненавидит таких, как ты.
   И Корнев запел выразительным и верным голосом:

Нас венчали не в церкви…

   – Ничего не понимаю.
   – И не надо тебе понимать.
   – Противный!

   Семенов забил тревогу о том, что надо вспрыснуть отъезд.
   Незаметно компания оставила платформу и скрылась под навесом буфета. Когда налили всем по рюмке водки, Долба, тряхнув волосами, произнес:
   – Ну, за отъезжающих… Дай же боже, щоб наше теля да вивков съило.
   Выпили.
   – Наливайте еще за остающихся, – предложил Семенов.
   Карташев, не любивший водки, отказался:
   – Нет, я больше не буду.
   – Что? мама? – спросил его вызывающе Ларио.
   – Дурак, – ответил Карташев и залпом выпил другую рюмку.
   Водка обожгла ему горло, и он несколько мгновений стоял, будучи не в силах произнести что-нибудь.
   – Скажи: мама! – посоветовал ему Ларио, вызвав общий хохот.
   Карташев в ответ хлопнул его по спине и проговорил наконец:
   – Черт меня побери – я передумал поступать на математический, потому что все равно срежусь.
   – Инженер путей сообщения, значит, тю-тю?! Куда ж? Неужели на юридический? – весело поразился Корнев.
   – Угадал!
   – О-о! Легкомыслие!
   – Водки! – решил по этому поводу Ларио.
   – В таком случае, – вмешался вдруг Шацкий, – я тоже на юридический поступаю, а не в институт путей сообщения.
   – Вот это хорошо, – быстро ответил Корнев, – вас там только недоставало! Первая умная вещь, которую от вас слышу. Согласен даже еще выпить по поводу такого счастливого случая.
   После четвертой рюмки Корнев, порядочно охмелевший, сказал:
   – Ну, пьяницы, довольно, пошли все вон назад.
   Когда они вернулись на платформу, Корнева встретилась глазами с Карташевым… Он, под влиянием выпитой водки, особенно нежно взглянул на нее.
   – Карташев, подите сюда, – подозвала его Корнева.
   Они пошли по платформе.
   Аглаида Васильевна, собравшаяся было что-то сказать сыну, только махнула рукой и, обратившись к брату, заметила:
   – И не слушает даже! Посади меня где-нибудь.
   Брат подвел сестру к скамейке, стоявшей в стороне, и проговорил, усаживаясь рядом:
   – Да уж, сестра, такой возраст, что на всякую юбку променяет нас.
   – Ни на кого он меня не променяет, – сказала, помолчав, Аглаида Васильевна, – он любящий, добрый мальчик.
   – Так-то так, да года-то его не любящие.
   – Глупости говоришь ты, – ответила Карташева, – если уж хочешь знать, могу тебе сообщить характер их отношений: он поверенный в ее любви к Рыльскому.
   Аглаида Васильевна бросила насмешливый взгляд на брата.
   – Сам признался мне. Совершенный еще ребенок, – усмехнулась Карташева. – Рассказывает мне, как он стал ее поверенным…
   – Разиня какой…
   Аглаида Васильевна, видимо, не рассчитывала на такой эффект и вызывающим голосом спросила:
   – Почему разиня?
   – Помилуйте, сестра, в его годы…
   – Ну, вот опять его годы!.. только что ты говорил, что в его годы он меня с тобой променяет на всякую юбку, а теперь… Дело не в годах здесь, а в воспитании.
   И Аглаида Васильевна с некоторой пренебрежительностью отвернулась от брата и стала искать глазами сына.
   – Послушайте, Карташев, – говорила между тем Корнева, – я замечаю, что с тех пор, как… Ну, одним словом, с тех пор… вы помните… вы совсем переменили со мной обращение. Я хочу знать, почему это? Если в ваших глазах я пала…
   – Бог с вами, что вы говорите, – горячо заговорил Карташев. – Я был бы негодяем, если бы, узнав так доверчиво открытую мне тайну, вдруг позволил бы себе… Да, наконец, что тут дурного? Поверьте, что всякий на его месте только…
   Карташев замолчал.
   – Что только?
   Сердце Карташева замерло от вдруг охватившего его чувства.
   – Послушайте, – сказал он решительно, – мы сейчас уезжаем. Неужели вы никогда не догадывались, что я был в вас, как сумасшедший, влюблен?
   – Вы?! А теперь?
   Карташев поднял на нее свои глаза.
   – Н… да… послушайте… – растерялась Корнева, – что я вам хотела сказать?
   Горячая волна крови прилила к ее лицу.
   Они оба молчали и стояли друг против друга. Карташев испытывал какое-то совершенно особенное опьянение.
   – Как хотите, сестра, но с таким лицом не поверяют и не принимают поверяемых тайн, – лукаво произнес брат Аглаиды Васильевны.
Чтение онлайн



1 [2] 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация