А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Студенты" (страница 23)

   – Вон, вон…
   – Опять что-нибудь окажется?
   – Верно, настоящая, – кивнул головой сторож.
   – И свечи все истратил!
   Дядя мелкими шажками пошел купить новых свечей и направился к указанному образу.
   Карташева разбирал смех, но он удерживался, и, когда дядя кончил молиться, он с серьезным лицом пошел рядом с ним из церкви. Дядя шел озабоченно-торопливо и с упреком говорил племяннику:
   – Нельзя, нельзя, голубчик, без бога.
   – И я говорю, – ответил Карташев, кивнув головой.
   – Говоришь, а что делаешь? Не ты один, конечно: все ваше поколение.
   – У всякого поколения свой бог…
   – У тебя какой?
   – У меня нет, и потому я не поколение.
   – Кто ж ты?
   – Китайский навоз… Там четыреста миллионов каждого поколения уже две тысячи лет насмарку.
   Карташев переменил разговор.
   – Бросил пить, и ни капли не тянет. Хотите, брошу опять курить? Бросаю, честное слово…
   Дядя даже рассмеялся, увидя, как Карташев пустил по улице свою табачницу.
   – Знаю я, голубчик, что, если б хороший кнут на тебя, ты потащил бы такой воз…
   – Кнут – вы, конечно? Не было вас перед французской революцией.
   – И поверь, что, если б я был Людовиком Пятнадцатым, так, ей-богу же, ничего бы и не было.
   Карташев хохотал до слез.
   – Ах, дядя, голубчик, один восторг вы…
   Дядя шел быстро, подбирал высоко ноги, улыбался и пренебрежительно повторял:
   – Дурень ты, дурень!

   Совсем было выехали, как вдруг на вокзале Карташев увидел мелькнувшую Горенко. Сообразив, что и она тоже едет, он наотрез отказался ехать в этот день.
   Дядя каждый раз, как племянник проявлял новый каприз, приходил в полное изнеможение. Он бессильно топтался на месте, вытирал пот на лбу и придумывал, как бы опять настроить на лад своего норовистого спутника.
   – Но почему же ты не едешь?
   – Не все ли равно вам? Сегодня не еду.
   – Скажи прямо: может, ты завтра и совсем не поедешь?
   – Завтра, честное слово, поеду.
   – Но почему же не сегодня?
   – Не скажу.
   Дядя подумал и произнес решительно:
   – Я один еду.
   – И отлично.
   – Ну, знаешь, честное слово, сколько живу, ничего подобного, никогда такой мороки у меня не было, как эти дни с тобой… я просто болен… живого места нет во мне.
   – А я умираю и то молчу.
   – Эх, батюшка, все мы умрем… не о том надо думать, а о том, чтоб поменьше мучить близких… Больной, больной, а уж из рук вон!
   На другой день опять чуть было не расстроилась поездка.
   – Дайте мне карманных денег, – потребовал Карташев.
   – На что тебе?
   – Не хочу быть от вас в зависимости.
   – Да что ты, господь с тобой?
   – Мне три месяца жить осталось, и довольно с меня всякой опеки… Я ведь отлично вижу и читаю ваши мысли: вы вот усадите меня в купе, тронется поезд, и тогда я весь в ваших руках. Не хочу: ни в чьих руках я с этого времени никогда не буду… Так и запишите и маме передайте… Я теперь не то, чем был прежде, тогда мне было что терять, а теперь у меня надежный товарищ.
   – Кто?
   – Смерть.
   – Господи, как может измениться человек. Ты совсем негодяй.
   – Я вам говорю, дайте денег.
   – Ну, дам…
   – Сейчас дайте.
   – Да что ж ты, Тёма, не веришь, наконец, мне?
   – Не верю, не верю, никому не верю…
   – Да у меня таких денег и нет: вот все…
   – Деньги у вас зашиты в жилете, видел ведь.
   – Господи, где ж я тут распарывать их буду?
   – Идите в уборную.
   – Сейчас звонок.
   – Успеете.
   – Тёма, ведь я старик.
   – Ну, когда ж я такой подлец, что мне решительно все равно – старик вы или нет.
   – Тьфу ты! наконец… Да ты действительно тронулся.
   Дядя сделал страшные глаза, пожал плечами и пошел поспешно в уборную.
   Немного погодя он вручил племяннику сторублевую бумажку.
   – Тёма, но если ты будешь пить…
   – Угадал, значит, что под опеку хотели взять… Успокойтесь, пить не буду: я хоть и разбойник, но честный: дал слово.
   – На что ж тебе деньги?
   – Буду раздавать на водку за упокой моей души… Книжек накуплю сейчас. Есть серьезные, так называемые хорошие книги, так я их не куплю, хотя они, может, и действительно хорошие; я куплю романчик Габорио или что-нибудь в этом роде… Ведь это и ваша любимая литература?
   – Если по-русски, а по-французски читай сам…
   – По-русски, по-русски.
   Дорогой дядя, выгадывая экономию, незаметно старался, чтоб Карташев платил по буфетам за еду. Сначала Карташев не замечал этого, но поняв намерение дяди, отказался наотрез платить за что бы то ни было.
   С тяжелым чувством подъезжал Карташев ранним утром с вокзала к старому дому, где жили теперь для экономии Карташевы. С ощущением арестованного он поднимался по ступенькам террасы в сопровождении дяди. Мысль удрать соблазнительно закрадывалась в его голову. По этой террасе, бывало, отец, поймав его, вел в кабинет для наказания. Он давно уж не говорил дяде резкостей и первую сказал опять, стоя у двери в ожидании, когда ее отворят:
   – Вы мой жандарм…
   Дядя только головой мотнул.
   Заспанная незнакомая горничная отворила дверь. Карташев с ощущением человека, собирающегося лезть в холодную воду, решительно шагнул в переднюю. Он снял пальто, помертвелыми глазами взглянул на дядю и без всякой мысли вошел в гостиную. На него вдруг напала страшная слабость, и он опустился на первый стул. Дядя прошел мимо него в следующую комнату.
   Карташеву вдруг ярко вспомнилась картина из раннего детства, когда к его матери привели убежавшего из бывших крепостных поваренка Якима; Яким стоял в ожидании барыни: губы его были белые, голубые глаза совершенно бесцветны, он то и дело встряхивал своими кудрями. Так и он, Карташев, ни на кого теперь не смотрел, был бледен, вероятно, как смерть, сердце громко билось в груди. Какие-то тяжелые шаги: целая процессия… Дверь тихо отворилась.
   Как сквозь сон, смотрит Карташев лениво, апатично, тяжело, как сквозь сон, видит какую-то белую маленькую старушку. Неужели это мать? Ее ведут: с одной стороны дядя, с другой – бледная как смерть Наташа.
   Он поднялся и пошел медленно навстречу к матери. Мать остановилась, и страшные глаза уставились в него.
   – Я думала, – сурово отчеканивая слова, заговорила Аглаида Васильевна, – что вырастила мужественного, честного, любящего, не разоряющего свою семью сына, а я вырастила…
   – Мама! не говори… – дрожащим голосом сказал Карташев.
   – Мама, не надо… – умоляюще, как эхо, повторила Наташа.
   Наступило молчание. Надо было что-то делать.
   Карташев, думая, что мир лучше всего, нагнулся к руке матери. Это тупое равнодушие павшего сына резнуло Аглаиду Васильевну по сердцу. Она растерянно поцеловала воздух, но потом голосом тоски, смерти, страдания, отвращения проговорила:
   – Я не могу…
   Она повернулась было назад, но взгляд ее остановился на образе в углу, и, упав перед ним на колени, она страстно в отчаянии воскликнула:
   – Господи, за что же?! За что позор за позором валится на мою голову?!
   И глухие рыдания ее понеслись по комнате.
   Наташа и дядя подняли ее и увели в спальню. Карташев никогда не вдумывался, как именно произойдет встреча с матерью. Теперь она произошла. Очевидно, мать знала все… Меньше всего он ожидал, что вызовет к себе только чисто физическое отвращение. Он стоял раздавленный и растерянный. Но, оглянувшись и увидев вдруг в дверях передней Горенко, которая манила его пальцем к себе, он, ничего уж не соображая, как она очутилась здесь, думая только о том, чтобы не выдать своего смущения, скрепя сердце, с выражением пренебрежения ко всему, пошел к ней.
   Они прошли переднюю и вошли в кабинет.
   Все тот же кабинет: и ружья по стенам, кровать и диван и смятые постели на них. Он только теперь заметил, что Горенко еще не причесана и одета наскоро: она, значит, ночевала у них. Он знал, что перед отъездом в Сибирь она по своим денежным делам должна была приехать на родину. Очевидно, она остановилась у них.
   – У вас кровь на щеке, вытрите, – сказала Гаренко, с слегка брезгливым чувством отворачиваясь от него.
   Карташев вспыхнул, быстро вынул платок и начал перед зеркалом осторожно прикладывать его к ранке. Мысль, какое он должен был произвести удручающее впечатление, тяжело навалилась на него. «Какая каторга, зачем я приехал?» – мелькало в его голове.
   – Вчера ночью Маню отвели в тюрьму, – угрюмо проговорила Горенко.
   Карташев растерянно присел на край дивана: сцена с матерью осветилась вдруг совершенно иначе. Теперь он понял ее. Машинально повторил он слова матери:
   – Какой позор!..
   Горенко сразу потеряла самообладание.
   – Не позор!! – быстро вспыхнув, бросилась она к нему. – Не позор… Позор не в этом, не в этом. И вы знаете, в чем позор… не смеете фальшивить… Не смеете: старикам оставьте их комедии – глупым, тупым, неразвитым эгоистам… А вы только эгоист, но сознающий! От своего сознания никуда не денетесь… Лгите другим, но не смейте лгать здесь…
   Карташев, как во сне, утомленно слушал. Это говорила та, которая когда-то в гимназии была влюблена в него. Стоило ему тогда сказать ей только слово, и она пошла бы за ним, куда бы он только ни захотел. Но они разошлись по разным дорогам и теперь опять случайно встретились. Она стояла перед ним, глаза ее сверкали, тонкая кожа обыкновенно бледного лица залилась румянцем и раскраснелась. Она стояла, наклонившись вперед, стройная, точно сжигаемая каким-то внутренним огнем. Откуда у нее эта жизнь, сила, красота? Такой он ее не знал тогда. В такую он, может быть, влюбился бы больше, чем во всех тех, в кого был влюблен.
   Верочка и его болезнь безмолвным контрастом сопоставились с этой стоявшей перед ним женщиной. Даже не болело – так безнадежно, безвозвратно было то прошлое.
   Он заговорил спокойно, равнодушно:
   – Я потерял все… ничего не осталось… – Он остановился, чтобы совладеть с охватившим его волнением. – Даже для семьи я стал чужим… Вы хотите убедить меня, что я не искренний и в убеждениях… Думайте что хотите… – Слезы сжали ему горло, он сделал мучительную гримасу, чтобы подавить их, и кончил: – Передайте матери, что мы с ней больше никогда не увидимся.
   – Вы хотите лишить себя жизни? – спросила, подавляя смущение, Горенко.
   – Нет.
   Он хотел прибавить, что ему осталось два-три месяца до естественной развязки, но удержался.
   – Можно передать вашей матери, что вы, может быть, воротитесь к ней… другим человеком?
   – Нет, нет… этого нельзя… Ни к ней, ни к вам никаким я никогда не вернусь!..
   Он быстро повернулся к двери.
   Она крикнула вдогонку первое, что сообразила:
   – Возьмите хоть денег на дорогу.
   Она догнала его и сунула ему в руку свой кошелек.
   Карташев хотел было повернуться, чтобы сказать что-то еще, но слезы заволакивали глаза, он боялся расплакаться и, судорожным движением оттолкнув ее руку с деньгами, исчез в дверях.
   Наташа, уложив мать, тихо, рассеянно, равнодушно шла из спальни матери. Она вторую ночь не смыкала глаз; она устала, в ушах был какой-то страшный шум и все вертелась любимая песня Мани. И так отчетливо она слышала выразительный голосок Мани, так отчетливо, что слезы выступали на глаза, и, подавляя их, она еще равнодушнее смотрела по сторонам. В гостиной брата не было. Она прошла в переднюю, вошла в кабинет и устало спросила Горенко:
   – Где брат?
   – Он ушел.
   – Куда? – встрепенулась вся до последнего нерва Наташа.
   – Ушел, чтоб умереть или вернуться в свою семью человеком… – угрюмо ответила Горенко.
   Наташа молча, точно не понимая, смотрела на Горенко.
   – Зачем вы его не удержали?
   – Зачем я буду его удерживать? на что вам такой? а другим не у вас же он станет!
   Горенко говорила жестко и резко.
   Наташа растерянно присела и с упреком смотрела на подругу.
   – У вас нет сердца, – проговорила она и, закрыв лицо руками, как-то взвизгнув, жалостно заплакала.
   Она плакала все громче и громче, плач перешел в судорожные вопли, рыдания, а Горенко быстро бегала по комнате, нервно ломая руки.
   – Боже мой, боже мой! Наташа, ради бога, точно на разных языках мы говорим с вами. Наташа! было время, я не меньше вашего его любила…
   Горенко говорила долго и много.
   Наташа стихла. Она положила голову на руки, молчала и только изредка вздрагивала. Острая боль сменилась каким-то сладким успокоением. Где-то далеко, далеко раздается голос Горенко, что-то сверкает, точно в ярких лучах солнца: то церковь стройной вершиной уходит в небо; она с Корневым в их деревенском саду; монахиня на коленях, та, о которой говорил тогда Корнев; несется тихое, стройное, нежное пение:

Свете тихий, святыя славы…

   И все вдруг стихло и потонуло в бесконечном покое… Страшный мрак… Растерянная Наташа с диким криком бросилась к Горенко.
   – Где я, где я?!
   Она обхватила Горенко и тяжело, не удержавшись, опустилась по ней на пол.
   – Наташа, милая Наташа! – потрясенная ужасом, закричала, в свою очередь, Горенко. – Кто-нибудь на помощь!
   Часы медленно пробили восемь.
   – Боже мой, какой ужасный день, а только восемь часов, – шептала в ожидании прихода кого-нибудь Горенко.
   В дверях стояла Аглаида Васильевна и смотрела на нее напряженными горящими глазами.
   – Со стороны смотреть – ужасный, – проговорила она, – а переживать его?!
   Аглаида Васильевна вдохновенно, гордо показала рукой вверх.
   – Переживем: тот, кто посылает крест, дает и силы.
   И, подойдя к лежавшей на полу Наташе, голосом бесконечной любви и ласки она нежно произнесла:
   – Наташа!
   Наташа открыла глаза.
   – Пойдем с мамой, моя голубка дорогая… пойдем, ляжем… Уснет моя Наташа.
   У Наташи дрогнуло лицо, и, поднимаясь, она растерянно, жалобно проговорила:
   – Мама?!
   – Мама, твоя мама!
   И, нежно увлекая за собой дочь, обводя Горенко взглядом твердым, не просящим ни у кого помощи, чистым и спокойным, устремленным куда-то вдаль, туда, где осталась ее молодость, вся ее жизнь, Аглаида Васильевна вышла с дочерью из комнаты.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 [23] 24 25

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация