А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Студенты" (страница 15)

   XX

   Мечты Ларио об уроке неожиданно сбылись: по вывешенному в институте объявлению он получил урок.
   Ларио веселый пришел к Шацкому.
   – Знаешь, – смущенно разводил он руками, – довольно глупое положение: я – гувернер!.. Что из всего этого выйдет, я решительно не знаю. Двадцать пять рублей на всем готовом… Прогулки с сыном… славный мальчик, лет десяти…
   – Прогулки эти превратятся, конечно, в свидания с Лизками, Машками…
   – Положим, это ерунда, но, понимаешь, мамаша…
   – А мамаша какая из себя?
   – Не в том дело. Понимаешь, насчет религии пристает… Молитвы с ним по вечерам читать… А здесь я совсем пас, Миша.
   – Сколько лет мамаше?
   – Да глупости… Ну, лет тридцать.
   – Муж есть?
   – Есть… Интендант, что ли; о честности мне лекцию прочел. То есть черт знает что такое…
   Ларио пустил свое «го-го-го» и еще смущеннее посмотрел на Шацкого.
   – Понимаешь, она считает, что в современном обществе недостаточно уважают… черта. Ей-богу! Еще, говорит, одну сторону религии признают, а другую – вот этого самого черта – совсем знать не хотят… отсюда и все зло, потому что, понимаешь, черту только это и надо; ты думаешь, что говоришь с ученым, а это черт… то есть не сам ученый – черт, а черт в него забрался именно потому, что он и не верит в этого черта: кто не верит, к тому он и лезет.
   – Что ж она – сумасшедшая?
   – Нет… – в гимназии была. «Я, говорит, не могла бы жить, если бы не имела положительных идеалов… жизнь, книги, наука не дают их…» Все они путаются…
   – Они или она?
   – И не глупая так, а как до черта дойдет, сама хуже черта: глаза загорятся… «Я, говорит, и сыну говорю: никому не верь! мне не верь… иди к батюшке, и если он скажет, ну, тогда ему одному и верь». Понимаешь?
   – Понимаю, что тебя вон выгонят.
   – Ну, это ты врешь.
   – И что ж, молитвы с ним будешь читать?
   – Го-го-го… нет, сказал, что я католик…
   – То есть черт знает что такое: гувернер, католик.

   Через неделю Ларио опять пришел к Шацкому. Шацкий сидел за лекциями.
   – Жив еще? – встретил его Шацкий.
   – Целую неделю, Миша, как видишь, высидел, ну, а сегодня уж невмоготу: говорю, так и так, тетку надо проведать. «Где живет?» На углу, говорю, Гороховой и Фонтанки. Понимаешь? Не соврал…
   – К Марцышке?
   – Требуют… Все пять в складчину бенефис мне дают… Да! Знаешь, Катя Тюремщица – готова… Три дня тому назад…
   – Откуда ты узнал?
   – Шурка сказала.
   – Значит, сношения есть все-таки с Машками и Шурками?
   – Есть, конечно, Миша. Почты для всех устроены… Конвертик этакий, почерк приличный: все как следует. Rendezvous[30] напротив… Полпивная, вполне приличная. Особая комната, все как следует… Раз с Шуркой сидим: слышу, кухаркин голос…
   Ларио произнес «кухаркин голос» с той интонацией, с какой говорил «шшиик» и вообще все то, что хотел подчеркнуть.
   – Ругает, то есть на чем свет стоит, своих господ, и главным образом не так барыню, как барина.
   – За что?
   – Подбивается к нянюшке…
   Ларио бросил шутовской тон и заговорил серьезно, с своей обычной манерой, скороговоркой:
   – Понимаешь, действительно подлец… с виду этакий солидный, брюшко, тут на подбородке пробрито, лет этак пятьдесят уж будет, и вдруг за нянькой, а та совсем еще девочка… ну, лет пятнадцати… И прелесть что за девочка… Боится его, а он пользуется…
   Разговор оборвался. Ларио прошелся по комнате.
   – Ну, а ты, Миша, как?
   Шацкий утомленно закрыл глаза.
   – Ты все худеешь.
   – Я плох…
   Он сделал гримасу и провел рукой по лицу.
   – Здешней воды не переношу… Денег нет… и высылать не хотят… Мне, кажется, остается одно: пустить себе пулю в лоб.
   – Что ж, пускай, Миша… мы тебя хоронить будем, а ты только этак головкой станешь поматывать… знаешь, как анафема…
   – Дурак… Какая анафема?..
   – Старушка одна такая была. Ну, жила себе где-то, не видала никогда анафему… Ну, и пошла искать. «Видела анафему?» – спрашивают ее. «Видела, батюшка, видела…» Выскочил к ней какой-то волосатый да кричит: «Анафема!!», а она сидит да только головкой поматывает, а он опять: «Анафема!..»
   Шацкий не слушал.
   – Нет, Миша, ты что-то того… действительно плох…
   Шацкий встал, оттопырил пренебрежительно нижнюю губу и продекламировал тихо, закатив глаза:
   – Волк, у которого выпали зубы, бешено взвыл…
   – Миша, не грусти: зубки есть еще у тебя.
   Шацкий лениво потянулся.
   – Ну, что ж ты? Деньги есть? – спросил он.
   Ларио смутился.
   – Трешница, Миша, есть… Понимаешь, я того… я как только получу, тебе сейчас же… того…
   Шацкий сделал вид, что хочет зевнуть, но не зевнул и, опять падая на диван, лениво произнес:
   – Успокойся.
   – Понимаешь… хоть и бенефис, а все-таки надо… понимаешь…
   – Понимаю, – устало кивнул головой Шацкий.
   – А впрочем, Миша, если ты уж так плох…
   Шацкий не сразу ответил.
   – Не надо…
   – Нет, ты послушай…
   – Оставь… у меня опять живот болит.
   Он побледнел, скривился от боли, а Ларио упорно смотрел на него:
   – Ничего, Миша, пройдет: это весна.
   Через несколько минут он уже прощался:
   – Ну, Миша, мне того… пора. Ты что ж, писал домой?
   Шацкий покосился в угол и небрежно ответил:
   – Писал, что в госпитале уже…
   – Ну?
   – Ну, и вот…
   – Пришлют, Миша.
   – Конечно…
   Проводив Ларио, Шацкий устало потянулся, взял лекции дифференциального исчисления и лег с ними на диван. Шел третий экзамен. В году он почти ничего не делал и теперь занимался. У него была какая-то своеобразная, совершенно особая манера знакомиться с предметом: он принимался за него с конца, потом перебрасывался куда-нибудь к средине, возвращался опять к концу, опять подвигался вперед, и так до тех пор, пока не прочитывал всего предмета. Тогда он начинал опять сначала, и если успевал кончить все чтение до экзамена, то шел и выдерживал его блистательно. Если же не успевал, то тоже шел и выдерживал, всегда обращая на себя на экзамене внимание всех: и студентов и профессоров. Он размахивал руками, шаркал ногами и точно нарочно дразнил самых злых или обидчивых профессоров. Очередные студенты волновались и тоскливо шептались между собой:
   – Вот рассердит-таки… и что это за пошлая манера?
   Но Шацкий умел брать какой-то такой тон, который не раздражал.
   Профессора высшей алгебры, молодую звезду, очень, впрочем, немилостивую к плохо понимавшим студентам, он даже так смутил, что тот в конце концов должен был извиниться.
   – У вас конечного вывода нет, – с гримасой, наводившей панический страх на студентов, подошел молодой черненький, во фраке, профессор к доске Шацкого.
   Шацкий фыркнул.
   – Лагранж и этого не требует… Он дает студентам свою книгу и только просит объяснить ему.
   – Я признаю такой способ, – поспешно, покраснев, сказал профессор. – Я не настаиваю… Если вам угодно словесно…
   И между профессором и Шацким начался словесный диспут почти по всему предмету.
   – Достаточно… Извините, пожалуйста…
   Профессор протянул Шацкому руку.
   Шацкий положил мел и, стоя рядом с профессором, следил без церемонии за его рукой, ставившей три пятерки.
   Он пренебрежительно фыркнул и пошел прочь из аудитории, не замечая или не желая замечать взглядов, почтительных и завистливых, своих сотоварищей.
   Но экзаменационные победы доставляли ему только мимолетное удовлетворение: денег не было, здоровье расшатывалось.
   – Да, да, – печально говорил сам себе Шацкий, – еще одна такая победа, и я останусь без войска…
   В то время как у Шацкого экзамены начались с десятого марта, у Карташева они должны были начаться в мае. Карташев усердно занимался и думал об экзаменах с некоторой гордостью. Пройденное было все в голове и сидело прочно: он открывал наугад любую страницу, прочитывал начало и бойко рассказывал себе дальнейшее содержание.
   В разгаре занятий в Карташеве проснулась опять жажда к писанию. На этот раз ему хотелось писать уже не веселое, а что-нибудь сильное, драматическое и жалостное без конца. Он остановился на теме: нуждающийся студент доходит до последней нищеты и лишает себя жизни, выбрасываясь из окна четвертого этажа.
   Наступившая пасха помогла придумать рамки рассказа. Карташев ходил ночью под пасху к Исаакию и решил уморить своего героя как раз в эту ночь. Студент стоит у окна. Перед его глазами в темноте звездной ночи вырисовывается как бы окутанный флером, весь освещенный, точно качающийся в воздухе, Исаакий; студент смотрит и вспоминает все свое детство, радостную семейную обстановку былого времени в этот день и, окончив свои воспоминания, собравшись с духом, выбрасывается из окна. Описать последний момент стоило Карташеву большого труда: лично ему, сидевшему до некоторой степени в душе злополучного героя, не хотелось вылетать в окно; он ощущал во время писания ужас и полное нежелание лететь, – точно какая-то сила отталкивала его, и так живо, что для него было ясно, что он, Карташев, сам ни при каких обстоятельствах в окно бы не вылетел… да и никаким другим способом не выпроводил бы себя за пределы этого мира добровольно.
   «А не добровольно?» – задавал себе вопрос Карташев, и, вдумываясь в последнюю минуту такого конца, он на мгновение чувствовал весь ужас ее, вздрагивал и с радостью думал, что, слава богу, в настоящий момент он еще жив, здоров и молод.
   Две недели писалась повесть. Много слез за это время было пролито Карташевым, – так жаль было ему своего героя. Не только Карташев плакал: бедная девушка, серая с лица, некрасивая, рекомендация хозяйки для переписки, отдавая рукопись хозяйке, чтобы та уже вручила Карташеву, призналась:
   – Мы с мамашей так плакали… Это вот место, где он свое детство под пасху вспоминает, так хорошо… И ведь по примете как раз и вышло: разбил он тарелку тогда с пасхой, а это уж непременно к худому… Очень хорошо…
   Так как литература отвлекла Карташева от приготовления к экзаменам, то, чтобы покончить совсем со своим писанием, он решил, не медля после переписки, снести рукопись в какую-нибудь редакцию. В какую? Конечно, в лучшую.
   Карташев вышел как-то утром из дому с свернутой рукописью.
   «Ехать или идти?» Денег было мало, совсем мало, как у самого настоящего литератора, и Карташев подумал: «Конечно, идти, – прямо неприлично даже – ехать».
   По мере приближения к редакции Карташев волновался все сильнее, и, когда наконец подошел к подъезду ярко-красного дома, руки его были холодны как лед, а ноги только что не подкашивались.
   «А вдруг откажут? Вдруг крикнут: пошел вон! Ну, положим, так не крикнут, но все-таки все сразу поймут, что отказали. Не назад ли, чтобы не переживать опять душевной тоски? А переживешь…» – неприятным предчувствием вдруг засосало Карташева, когда, отворив дверь, он очутился в небольшой приемной редакции.
   При его появлении из внутренних дверей вышел средних лет господин с брюшком, с одутловатыми щеками, с двумя колючими маленькими глазками и молча уставился на него.
   – Я желал бы…
   – Рукопись? – уныло перебил господин.
   – Да, я желал бы…
   – Позвольте.
   И, получив рукопись, господин ушел, лениво размахивая ею и бросив резко, как команду, на ходу:
   – Через две недели.
   Карташев, машинально поклонившись его спине, выскочил в переднюю, оттуда на лестницу, выбежал на улицу и радостно подумал: «А все-таки принял! Может, и напечатают… Неужели напечатают?! Его, Карташева, произведение?!»
   Мимо прошел какой-то молодой брюнет с длинными волосами, взглянул внимательно на Карташева и вошел в подъезд редакции.
   «Наверно, писатель…»
   Карташев оглянулся и посмотрел ему вслед.
   – Ехать, что ли? – обратился к Карташеву извозчик.
   «Нет, теперь совсем неловко, кто-нибудь из редакции в окно может увидеть, подумает, что денег много… возьмут и откажут… а так, может: бедный студентик… что уж его? Напечатаем… И вдруг гонорар, знакомятся… Надо будет за эти две недели прочитать, что писалось в их журнале, хотя за этот год… Жалко, как раз экзамены… А какой этот господин, который взял рукопись: брр… какой страшный… А может, только с виду, а на самом деле даже очень добрый… особенно, как прочтет… и тема такая подходящая: бедный студент умирает от нужды… и такой ужасной смертью».
   Карташев подумал: «Сегодня уж не буду заниматься: пойду к Шацкому, – давно у него не был».
   Карташев шел, думал, вспоминал и переживал снова свои ощущения при передаче рукописи. Ему вдруг сделалось грустно; как летит время, – быстро, неудержимо: был давно ли мальчиком, гимназистом, теперь писатель… вся жизнь так пройдет… Мелкие радости, мелкое горе… Если даже и примут: печатают же ведь и плохие вещи… А все-таки…
   И опять веселые мысли полезли в его голову: приедет он домой уже на втором курсе, не курит, литератор… Ах, если бы бог дал, чтобы приняли…
   Карташев проходил в это время мимо церкви и, подняв глаза на крест купола, подумал: «Святой Артемий, моли бога обо мне, грешном, чтобы приняли мою рукопись…»
   Был ясный, но холодный апрельский день, и Карташев с удовольствием, чтоб согреться, прошел весь путь к Шацкому пешком. Не доходя квартала два до квартиры Шацкого, он неожиданно увидал своего приятеля на улице за очень оригинальным занятием. На углу Офицерской и Фонарного переулка стоял высокий Шацкий, расставив широко свои длинные ноги, и, держа в руках старые ботинки, что-то очень убежденно и деловито доказывал татарину.
   Костюм Шацкого был не из обычных: вместо пальто на его плечи было небрежно накинуто его тигровое одеяло, сложенное вдвое. Некоторые из прохожих останавливались и с интересом следили за продавцом и покупателем.
   Ни Шацкий, ни татарин не обращали на них никакого внимания. Татарин то брал в руки ботинки, осматривая их внимательно, то снова возвращал их Шацкому с пренебрежительным видом.
   Карташев остановился на противоположном углу и незаметно следил за всем происходившим.
   Продав ботинки и получив деньги, Шацкий облегченно вздохнул и повернул к своему дому.
   Карташев подождал немного и нагнал приятеля уже на следующем квартале.
   – Лорд…
   Шацкий радостно и в то же время пытливо остановился перед Карташевым: видел ли он или нет? Карташев старался сделать самое невинное лицо, но что-то было, и оба приятеля залились вдруг веселым смехом. Затем, взявшись за руки, они пошли рядом, не обращая внимания на глядевших на них прохожих.
   – Лорд, погода мне кажется особенно хорошей…
   – Не правда ли, граф? Хотя, впрочем, холодно… ладожский лед идет.
   Карташев сделал гримасу.
   – Да, но пледы нашей Шотландии, лорд…
   Карташев заглянул в смеющееся, румяное от холода лицо Шацкого.
   Они прошли еще несколько шагов.
   – Лорд, вы, конечно, гуляли?
   – Как вам сказать? Да-а…
   – Хорошая вещь это – прогулка, лорд. Но иногда под видом прогулки происходят ужасные вещи… Вы знаете нашу Шотландию, лорд: убить, например, человека, снять с него ботинки…
   Шацкий смущенно хохотал.
   – Это не убийство, граф Артур… вы ошиблись… это – нищета…
   – А! В таком случае это ничего, лорд. Лучшие роды впадают в нищету, и можно старые ботинки продавать с таким достоинством, какому позавидуют короли…
   Они подходили к дому. Шацкий перестал смеяться.
   – Не говори только, пожалуйста, Ларио, что я продал его ботинки, а то убьет… я обещал заложить только, но нигде их не берут или дают двадцать копеек.
   – Ларио не на уроке разве?
   – Какой там урок? Уже прогнали… с городовым… Иди ко мне, я только куплю к чаю.
   Шацкий пошел в лавочку, а Карташев поднялся к нему в квартиру.
   В комнате у Шацкого на полу в одном нижнем грязном белье ползал Ларио, внимательно высматривая что-то под кроватью.
   Увидав Карташева, Ларио смущенно поднялся, прищурился и поздоровался.
   – Ты что это? – спросил, раздеваясь, Карташев.
   – Понимаешь, курить хочется черт знает как…
   – Окурков ищешь?
   – Да уж нет ни одного.
   – Плохо.
   – Совсем плохо… Вот Миша пошел, может, ботинки мои заложит.
   – Заложил… сейчас придет.
   – Заложил! – встрепенулся озабоченно Ларио, – как бы не пропал теперь с деньгами?
   – Сейчас придет.
   – Вот, как видишь, всего меня заложил. И сам в одеяле ходит днем, а вечером в салопе горничной.
   – А что ж твой урок?
   Ларио только рукой махнул.
   В коридоре раздался резкий крик Шацкого:
   – Самовар?!
   Шацкий вошел, бросил чай, сахар, колбасу и хлеб на стол, сбросил одеяло и выжидательно посмотрел на Ларио.
   – Нет, Миша, прежде всего покурить.
   Шацкий не спеша вынул пачку папирос и бросил их Ларио, процедив сквозь зубы:
   – У-у, животное…
   Ларио жадно закурил папиросу.
   – А-а, – затягивался он с наслаждением, выпуская дым.
   Шацкий, присев, отломил себе кусок хлеба и колбасы и принялся с аппетитом есть.
   Ларио, накурившись, тоже начал есть, а за ним и Карташев.
   Подали самовар.
   Утолив голод, Шацкий вдруг побледнел и, на вопрос Карташева о причине, с капризной тоской в голосе ответил:
   – Опять живот…
   – Зачем же ты ешь колбасу?
   Шацкий не удостоил ответом и, угрюмо сгорбившись, побрел к своей кровати.
   – Что, Миша, аль издыхать взаправду собрался? – спросил Ларио, впавший было уже в свое молчаливое настроение после еды.
   Шацкий лежал молча.
   – Что ж, родные так-таки ничего и не посылают? – спросил Карташев.
   Он подождал ответа и задал другой вопрос:
   – Что же вы дальше будете делать?
   – Понимаешь… – смущенно заговорил вдруг Ларио, – и урочишко, как на смех, сорвался… И ему плохо, и у меня ничего.
   – У меня есть Георгиевский крест отца, альбом, заложите…
   – Нет, – быстро поднялся Шацкий, – ты спроси этого подлеца, как его выгнали.
   – Животик прошел, Миша? – спросил повеселевшим голосом Ларио.
   – Животное, – ответил ему Шацкий и пересел к дивану.
   Ларио любовно смотрел на него.
   – Говори, что ты наделал…
   Перебиваемый Шацким, Ларио смущенно, скороговоркой рассказал Карташеву запутанную историю своего изгнания.
   – Понимаешь… паршивый капитанишка, то есть черт знает что с этой бедной нянюшкой сделал… А тут как раз я дрызнул…
   – Нет, постой, как дрызнул?
   Ларио пустил свое «го-го-го».
   – Ну, понимаешь, уехали они в театр… ну, дети там спать легли, а Шурка… пришла, значит…
   – В семейный дом?
   Ларио покоробил вопрос Карташева.
   – В этот самый семейный дом и в эту самую даже, можно сказать, спальню…
   – Ну, ну, дальше, – перебил Шацкий.
   – Что ж дальше? За пивом послали… угостили кухарку: женщина бегала, – она и рассказала нам все. Пошли к няньке: сидит в кухне и плачет. Верно? – спрашиваем. Верно. Шурка говорит: «Ну, так я ему, подлецу, все глаза выцарапаю». Ну, а я говорю: «Врешь, я ему выцарапаю, уж коли так». Ну, еще дрызнули… Выпроводил я Шурку, а то ведь действительно, думаю, скандал сделает…
   – А сам убить хотел, – перебил Шацкий.
   – И убил бы подлеца! – вспыхнул вдруг Ларио.
   Карташев с недоверием и страхом смотрел на загоревшиеся глаза Ларио.
   – Он и сейчас его убил бы, – проговорил Шацкий, – а что было неделю тому назад.
   – Убил бы, убил, Миша…
   – У, животное! Вот с этаким в одной комнате и живи. Ты и меня убьешь когда-нибудь?
   – Тебя за что убивать, – равнодушно ответил Ларио.
   – Ну, что ж дальше было? – перебил Карташев.
   – Ну, вот, Шурка ушла, а я думаю: выпью еще пива, может, засну. Не тут-то было… пятнадцать бутылок выпил: не пьян, спать не хочу, а во мне вот все так и дрожит – убить его, подлеца, и конец… дух захватывает, и свет не мил, если не убью. Пошел на кухню, говорю: «А что, у вас кухонный нож каков?» – «Вам зачем?» – спрашивает кухарка. «Свинью зарезать». Взял нож, попробовал, говорю: «Годится…» Да этак на кухарку и посмотрел. Та так сразу и побелела: по-ня-ла! Нянюшка в слезы… «Не плачь», спать ее отправил к детям, взял нож и хожу себе перед лестницей, жду, когда приедут они из театра… Похожу, похожу, выпью пива и опять на часы…
   Ларио перебил сам себя и своим обыкновенным добродушным голосом сказал:
   – Черт его знает, совсем ошалел и убил бы, если б не случай!
   – Хороший случай, – фыркнул пренебрежительно Шацкий.
   – Какой случай?
   – Думаю: дай я пойду и поцелую в лоб невинную честную, опороченную девушку… И пошел в детскую… Пошел в детскую, лежит она в кроватке… Невинные младенцы кругом… Мой ученик… пять образков над его кроваткой… Ну, подошел я к бедной девочке; вижу, – притворяется, что спит, а сама дрожит. Наклонился я, этакий братский поцелуй ей в лоб…
   – Глава пятая: поцелуй разбойника, – вставил Шацкий.
   – Врешь, Миша: чистый, святой поцелуй… Она плачет… сам плачу… жалко… Девочка совсем ведь еще… В это время кухарка и успела, подлая, сбегать к дворнику… Вышел я опять на свой пост, заглянул я в кухню: сидит. Я говорю ей: «Ты не бойся!» Она говорит: «Да мне что ж бояться, когда душенька моя ни в чем не повинна». – «Верно», – говорю. «Да вы бы, говорит, сударь, тоже бы оставили это дело». – «Ну, нет, говорю, за такие советы ответить можешь и ты, потому что я и пьян, может быть, и сам не знаю, что могу сделать». Замолчала, как в рот воды набрала, и не смотрит. Постоял я и ушел. Тут вот немножко уже не помню. Помню, какой-то разговор с ней на лестнице был. Вдруг звонок… смотрю: дверь внизу отворяется… один городовой, другой, пристав… а сзади капитанишка с женой. Пристав уговаривать меня начал, а я кричу ему: «Кто подойдет – убью!» Вдруг сзади, чувствую, схватило меня несколько человек, спереди городовые подоспели, пристав на меня… отняли нож… барыня подскочила да за волосы меня, а сама визжит благим матом. Отцепили ее, а капитанишка, белый как стена, – знает, мерзавец, в чем дело, – урезонивает ее: брось, брось! Ну, тут я не выдержал и говорю: «Сударыня, вот вы все о чертях беспокоитесь, а не видите, что с чертом живете». Он как заерзает: «Ведите его в участок, ведите в участок». – «В участок я, говорю, пойду, а вы все-таки, господин, – подлец, с нянюшкой вашей подлость сделали». Мадам: «Ах!» А он кричит ей: «Да не верь же ты ему, видишь – сумасшедший».
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 [15] 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация