А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Инженеры" (страница 9)

   XI

   В четыре часа утра дядя разбудил Карташева.
   На этот раз Карташев вскочил как встрепанный и быстро оделся.
   Он долго выбирал из костюмов, во что ему одеться, и надел лакированные ботинки, щегольскую, вроде гусарской, куртку, форменную шапку и золотое пенсне.
   Дядя его, с черепаховым пенсне на конце носа, внимательно осмотрел племянника.
   – Ну, господи благослови тебя на новый и дай бог, чтобы был славный путь.
   Дядя торжественно, по-архиерейски, благословлял племянника и усовещевал:
   – Не топырься, не топырься! Все мы, голубчик мой, начинали с отрицанья бога, а кончали, как и ты в свое время кончишь, что без божьего благословенья ни от одного дела не будет толку.
   Ровно в пять Карташев был на площади перед гостиницей.
   Солнце, яркое и уже раскаленное, стояло над горизонтом. День обещал быть знойным. Но пока еще чувствовалась прохлада, и обильная роса еще сверкала на траве и деревьях, окружавших площадь.
   У ворот гостиницы стоял дядя и наблюдал.
   Худой инженер с черными огненными глазами уже был там. Он был еще мрачнее вчерашнего, быстро пожал руку Карташева и, махнув куда-то в сторону, буркнул:
   – Познакомьтесь.
   Карташев повернулся к группе рабочих человек в двадцать, с которыми о чем-то энергично переговаривался маленького роста господин с шляпой-панамой на голове, сдвинутой на затылок.
   Господин повернулся, и Карташев увидел темное молдаванское лицо с маленькими лукавыми и веселыми глазенками.
   – Ба! – добродушно и пренебрежительно сделал жест в воздухе господин в шляпе-панаме. – Карташев? Ну, здравствуйте.
   – Знакомые? – спросил старший.
   Маленький опять сделал пренебрежительный жест.
   – До шестого класса в гимназии сидели рядом, пока меня не выгнали за то, что сказал учителю латинского языка, что его предмет яйца выеденного не стоит.
   – А вы… Сикорский… – замялся Карташев. – Как же попали на наше инженерное дело?
   Сикорский иронически усмехнулся и развел руками.
   – Вот, как видите… извините, пожалуйста, тоже инженер, хотя и не признанный Россией, Турцией, Николаем Черногорским, Абиссинией и прочее и прочее. Кончил в Генте.
   – Давно?
   – Да вот уж два года.
   – И на практике уже были?
   – На постройке двух дорог уже начальником дистанции успел быть.
   – Значит, вы совершенно опытный инженер, – обрадовался Карташев, – и меня выучите?
   – А вы конечно, – ни папа, ни мама, ни бе, ни ме, ни ку-ку-ре-ку, как, бывало, по-латыни? Не конфузьтесь – имел честь достаточно познакомиться и с вашими дипломированными инженерами, и с вашими студентами. Господи, что это за лодыри, что за оболтусы! Прямо совестно, хуже всяких юнкеров. В девять часов он глаза продирает только, все в таких же лакированных сапожках, пенсне…
   Сикорский рассмеялся мелким, замирающим смехом.
   – Как они идут, бывало, получать жалованье, я всегда их спрашиваю: «Слушайте, вам не совестно?» Ай-ай-ай…
   Сикорский раздраженно покачал головой.
   Старший инженер, наклонив голову, неопределенно слушал. Он сделал нетерпеливое движение.
   – Ну что ж не несут планы?!
   И, быстро повернувшись в сторону Сикорского, угрюмо бросив: «Я сам пойду», решительно зашагал в гостиницу.
   – Слушайте, – говорил Сикорский Карташеву, – зачем вы таким шутом нарядились? Может быть, для прогулок с дамами это и очень подходит, да и то не в такую жару, но как же вы будете по болотам шляться в ваших ботинках? По вашему костюму очевидно, вы никакого представления не имеете о том, что вас ждет?
   – К сожалению, да.
   Одетый в легкую чесунчевую пару, в парусиновых сапогах, Сикорский покачал головой и вздохнул:
   – Боже мой, боже мой! Что только делается в этом государстве! До двадцати пяти лет людей, как малолетних, вымаривают, превращают их в каких-то институток, куколок и выпускают… вот…
   Сикорский возмущенно хлопнул себя по бедрам руками.
   – И что ж? – продолжал он. – Их ждет голодная смерть? Нет! Их ждет карьера. Будете, будете и главным инженером и министром… Тварь! Гадость!
   Карташева коробил тон Сикорского, но над этим господствовало сознание, что Сикорский в сравнении с ним неудачник, что диплом иностранного инженера никогда его дальше начальника дистанции и не пустит и что он был бы только комичен среди настоящих инженеров со всеми своими претензиями.
   Еще более было странно видеть Сикорского в этой новой роли обличителя, что воспоминания о нем из гимназии не вязались с этим.
   Карташев помнил Сикорского, когда во втором классе его однажды привел надзиратель во время перемены и оставил его в классе.
   Все ученики обступили маленького, черного, как жук, мальчика, с маленькими насмешливыми, вызывающими глазенками, смотрящими лукаво из-под полуопущенных век.
   Он стоял у окна, окруженный толпой учеников. И эта толпа и новичок смотрели друг на друга, не зная, что предпринять дальше.
   И вдруг новичок быстрым движением поймал муху на стекле окна и, сунув ее в свой рот, сжевал и проглотил ее.
   – Фу!
   – Гадость!!
   – Тварь! – закричали все, отплевываясь, корчась и вертясь.
   Так и осталось это чувство какой-то брезгливости к нему.
   Опять потом выдвинулось в памяти событие: Сикорский сразу потерял отца и мать. Отца повесили за участие в убийстве жандарма, мать отравилась.
   Это было в четвертом классе. Сикорский с братом остались без всяких средств, ему достали уроки, и он этим жил и содержал брата и друга своего старшего брата, тоже ученика, по фамилии Мудрого. Мудрый был очень ограниченный человек, таким же был и брат Сикорского. Оба последние были товарищами Тёмы по учению в четвертом параллельном классе.
   Сикорский иронически называл Мудрого le plus sage[3] – и брата le plus grand[4], не стесняясь, ругал их в глаза и за глаза. Это ироническое отношение ко всему и ко всем было отличительной чертой Сикорского. В товарищеской жизни младший Сикорский не принимал никакого участия и не играл никакой роли. Но однажды в каком-то деле он пострадал, не протестуя против того, что пострадал несправедливо. Это вызвало к нему симпатии и уважение.
   Произошло это уже в шестом классе, когда взапой читался Писарев, Шелгунов, Зибер, Щапов, Бокль, Милль и все старались жить по-новому.
   Ко всему этому Сикорский был совершенно равнодушен. Тем более удивила всех его выходка с учителем латинского языка, когда он объявил, что принципиально не желает изучать такую ерунду, как латинский язык.
   Реакция тогда уже надвигалась. Реакционный элемент торопился выслуживаться, и Сикорского исключили. Немного раньше, за какую-то скандальную историю в публичном месте, были исключены старший его брат и Мудрый.
   Все трое сразу как-то канули в вечность, и до этой встречи Карташев ничего не знал о всей их дальнейшей судьбе.
   Может быть, при другой обстановке Карташев и иначе отнесся бы к приему Сикорского, но на этот раз было неблагоразумно ссориться с ним.
   Ища соглашения своих действий с своей совестью, Карташев думал, что такой представитель своего ведомства, как он, Карташев, не может и служить его украшением.
   – Вы только в том отношении не правы, Сикорский, что судите по мне. Я был в исключительных условиях.
   И Карташев рассказал, как неудачны были все его попытки попасть на практику.
   – Ну, а почему же вы рабочим не пошли? Ведь за границей всякий студент путей сообщения, технолог, горный, если не зарекомендует себя рабочим, – никакой карьеры сделать не может.
   – Я ездил кочегаром, – ответил Карташев.
   – Так почему же вы на постройку не пошли рабочим?
   – Почему? – Карташев не знал. Может быть, потому, что кочегаром ему казалось все-таки менее обидным служить, чем просто рабочим. Кочегарами ездили и технологи-студенты, но рабочими никто не служил еще.
   – Слушайте, Сикорский, вы так ругаете инженеров, а этот инженер, наш старший, не обижается?
   – Да разве вы не видите, что это тоже не ваш инженер? Стал бы ваш в четыре часа вставать? Подождите, вот вы еще увидите своих, что это за цацы…
   – Как его фамилия?
   – Семен Васильевич Пахомов – один из крупных даниловских орлов. А кого Данилов орлом называет…
   Карташев знал, что Данилов – тот толстый инженер, который вчера намечал линию на карте.
   – Он тоже не наш инженер?
   – Нет правил без исключения: ваш. Хоть он и говорит при этом: «извините, пожалуйста», и вашей братии терпеть не может.
   Семен Васильевич с картой в руках вышел из гостиницы и быстро шел к ним.
   Некоторое время он с Сикорским рассматривал карту, поглядывая в то же время и кругом, затем потребовал лестницу и полез на крышу гостиницы.
   – По крышам дорогу поведем, – заметил один рабочий.
   Некоторые из рабочих фыркнули, пожилой рабочий пренебрежительно махнул рукой, и, сев, достал из мешка хлеб и огурец, и принялся есть. Остальные последовали его примеру. Одни ели, другие сидели, обхватив руками колени.
   К Карташеву нерешительно подошел дядя.
   – Ну что, как?
   Карташев рассказал, что этот другой инженер – его товарищ из гимназии.
   – Ну, и слава богу, – это очень хорошо. Ну, прощай, я так и передам маме.
   Дядя сегодня с поездом уезжал из Бендер.
   Уходя, он лукаво подмигнул племяннику:
   – А тебе на крышу рано еще?
   С крыши в это время уже спускались инженеры; Семен Васильевич быстро, отрывисто крикнул:
   – Вешки!
   Рабочие быстро поднимались. Из толпы вышел, подслеповатый на вид, маленький блондин, средних лет, с виду подмастерье, десятник Еремин, как потом узнал Карташев, а за ним, лениво переваливаясь, пухлый гигант-рабочий Копейка, державший в руках охапку тонких белых, с железным наконечником, вешек.
   Семен Васильевич нервно и быстро установил теодолит, еще раз оглянулся кругом и пригнулся к трубе.
   Еремин, с двумя вешками в руках, лицом к трубе, пятился, пока не раздалась отрывочная команда:
   – Стой!
   По движенью рук Еремин двигался то вправо, то влево.
   – Держи вешку прямо: между ногами и перед носом. Так! Ставь.
   Вешка была воткнута, выровнена. Еремин взял новую вешку у Копейки и пошел вперед. Шагах в сорока он остановился на окрик:
   – Стой!
   И опять установил вешку.
   Третью вешку уж без команды установил Еремин по двум предыдущим и услыхал вдогонку отрывистое:
   – Ладно! Кол!
   Сикорский подал Пахомову кол.
   Пахомов написал «SW, 13R», а Сикорский в это время отвесом определял точку стояния центра инструмента. Инструмент убрали и вместо него забили кол с надписью, предварительно проверив кол по линии. Били долго, и несколько раз Пахомов пробовал качать его.
   – Ну, начало сделано. Убирайте по очереди вешки, забивайте вместо них колья и пишите на них направление и начинайте пикетаж. Неси за мной инструмент.
   Пахомов, широко шагая, пошел вперед по тому направлению, где уже скрывался в длинной улице Еремин, а Сикорский остался на месте.
   Пахомов повернулся и крикнул:
   – Строго наблюдайте, чтобы при пикетаже колья с направлением не выдергивались!
   – Ну, с богом! – обратился Сикорский к технику-пикетажисту с напряженным молодым лицом, усиленно вытиравшему лившийся с него пот.
   – Ну, а теперь и я, – сказал Сикорский, устанавливая нивелир.
   – А я когда? – спросил Карташев упавшим голосом, видя, что на его долю никакой работы, по-видимому, не осталось.
   – Вы будете разбивать кривые. Вот вам Кренке, вот цепь, вот ганиометр и эккер, вот колья, вот ваших пять рабочих.
   «Разбивка кривых, – подумал Карташев, – как раз тот вопрос по геодезии, на который он отвечал месяц тому назад на экзамене».
   И тогда он исписал целую доску, говорил и получил пять.
   Что он отвечал тогда? Мысли, как воробьи, разлетались во все стороны, и он напрасно ломал свою пустую голову.
   «Надо успокоиться. Ведь не сейчас же еще разбивка. Наверно, вспомню. Вспомнил теперь».
   По мере того как они подвигались вперед, пред глазами Карташева вставала большая черная экзаменационная доска, на которой он видел сделанные им чертежи. Он всегда очень плохо чертил, и на этот раз было не лучше. Пред его глазами и теперь эта черта, долженствовавшая изображать прямую. Какая угодно кривая, но только не прямая. А сама кривая каким уродом вышла. От такой кривой поезд и двух саженей не сделал бы. Надо было бы хоть теперь когда-нибудь позаняться чертежами. Конечно, это не важно… Знать, что чертить, а вычертит любой чертежник. Да, это хорошо знал Карташев, и все его проекты, хотя уставом института это и запрещалось, вычерчивал такой чертежник. А теперь совсем вспомнил… Кривая может быть и по кругу и по эллипсу…
   – Какую кривую надо, по кругу или по эллипсу? – спросил Сикорского Карташев.
   – По кругу.
   – Все равно, значит, надо будет определить угол… – Ох, уж эти отсчеты по лимбу; он всегда путался в них, азимутальный, румбический углы. Особенно эти румбические. А как же определить такие оси без логарифмов?
   Карташев обратился к Сикорскому.
   – Прежде всего все ваши лекции забудьте. Так, как в лекциях описано, так теперь никто нигде и давным-давно не работает. Вот эта книжонка, которую я вам дал, разбивки кривых Кренке, слыхали что-нибудь о ней?
   Кажется, эта фамилия где-то в примечаниях упоминалась в лекциях. Пред Карташевым предстало желтоватое от времени, литографированное толстое издание лекций. Он даже помнил, что если это примечание есть, то оно внизу на правой стороне стоит вторым под двумя звездочками и тут же след раздавленной присохшей мухи.
   Он почувствовал даже запах этих лекций, немного могильный, затхлый.
   – О Кренке есть у нас, но что именно – не помню.
   Первая небольшая кривая была у выхода из города.
   Сикорский подошел к угловой вешке и списал с нее в новую записную книжку:
...
   угол лево 1°° – 9 ? 2° R. 200 ty. bis
   длина кривой.
   – Этот корнетик возьмите себе и записывайте в него по порядку все углы. Прежде всего, переписавши в корнетик даты вешки, надо всегда опять проверить записанное. Затем надо сверить румбические углы. Буссоль у вас есть, и поэтому вы можете проверить сами румб. Верно. SW одиннадцать градусов, а первая линия была SW тринадцать градусов, следовательно, дополнение существенного угла будет действительно одиннадцать градусов влево. Теперь по Кренке проверим ty abi-длину. Так как таблицы Кренке рассчитаны на радиус в тысячу саженей, то, чтоб получить для радиуса в двести, нужно дату разделить на тысячу и умножить на двести. Итак, ищем таблицу для одиннадцати градусов. Вот она. От этих пяти столбцов эти три для тангенса, биссектрисы и длины кривой. Умножить и разделить.
   Умножив, Сикорский вторично проверил умноженное, заметив при этом:
   – В нашем инженерном деле умножение без проверки – преступленье. Все так тесно связано в этом деле одно с другим, что одна ошибка где-нибудь влечет за собой накопленье ошибок, часто непоправимых. На одной дороге ошибка на сажень в нивелировке на предельном подъеме стоила два миллиона рублей. Инженер несчастный застрелился, но делу от этого не легче было, и компания разорилась.
   – Все-таки глупо было стреляться.
   Сикорский сделал гримасу.
   – Карьера его, как инженера, во всяком случае, была кончена.
   «Черт побери, – подумал Карташев, – надо будет ухо держать востро».
   А Сикорский продолжал:
   – Вы счастливо попали, вы в три месяца пройдете все дело постройки от а до зет и сами скоро убедитесь, что все дело наше строительное сводится к тому же простому ремеслу, как и шитье сапог. И вся сила в трех вещах: в трудоспособности, точности и честности. При таких условиях быть честным выгодно: вас хозяин сам озолотит.
   – Вы много уже заработали? – спросил Карташев.
   – С двух дорог две премии целиком в банке – двенадцать тысяч рублей. Эту дорогу кончу и уйду в подрядчики. Сперва мелкие, а там видно будет.
   – А почему же не будете продолжать службы?
   – Потому что заграничным инженерам и теперь ходу нет, а чем дальше, тем меньше будет. Вы вот другое дело: тогда не забудьте…
   Сикорский иронически снял свою шляпу и встал.
   – Ну, теперь прежде всего отобьем.
   Когда разбивка и проверка кривой кончилась, Сикорский сказал:
   – Следующую вы сами при мне разобьете, а дальше я вас брошу, и работайте сами.
   Третья кривая, с которой Карташев справлялся один, была уже за городом, в долине, где линия уходила вдаль по отлогим покатостям долины.
   Кривая была большая, приходилось работать в виноградниках, и, когда он наконец кончил, сзади на него насели и пикетажист и Сикорский с нивелиром.
   – Собственно, время и обедать, – сказал Сикорский.
   Выбрали лужайку повыше под деревьями и присели; под одним деревом Сикорский, пикетажист и Карташев, а под следующими деревьями рабочие.
   Подъехала подвода, из которой Сикорский, пикетажист и рабочие стали вынимать свои мешки с провизией.
   – А вы что? – спросил Карташева Сикорский.
   – Я не сообразил и ничего не взял, – ответил Карташев. – Да и есть не хочется: жарко…
   – С завтрашнего дня дело наладится, да и сегодня вечером на привале в деревне нам приготовят обед; мой брат – помните того le plus grand – уже поехал вперед, а теперь как-нибудь поделимся чем бог послал. Днем мы всегда будем как-нибудь есть: некогда, и не так есть, как пить хочется, – завтра будет чай, а сегодня уж как-нибудь… Вы не засиживайтесь; поедим, и уходите вперед, чтобы не задержать нас: верст десять надо сделать сегодня…
   В корзинке Сикорского, в чистых бумажках, лежали красивые бутерброды: вестфальская ветчина, маленькие куриные котлетки, несколько огурцов, редиска, масло.
   – Возьмем по рюмочке, – сказал Сикорский, доставая маленькую бутылку. – Это ракия, а эта ветчина из Рагузы, она по несколько лет у них вылеживается. Совершенно особенно приготовляется. Нравится?
   Карташев выпил и закусывал ветчиной.
   И ракия ему понравилась, и ветчина с сильным ароматом и особым вкусом.
   – Ее необходимо резать очень тонкими пластами. Чем тоньше, тем вкуснее. Там, на Адриатическом море, пластинки чуть ли не как кисея тонки и прозрачны.
   Карташев ел с наслаждением, усиливавшимся, после утомительной и непривычной еще работы, прохладой под деревом, после зноя, от которого плохо предохраняла форменная фуражка.
   Полузакрыв глаза, он ел, ни о чем не думая, смотря на открывавшуюся даль Днестра, на далекие линии на горизонте, сливавшиеся с синевой неба. Там небо синее было, а над головой ярко-мглистое, раскаленное. В садах, с пригорка, где они сидели, видны были широкие листья винограда, густо укрывшие кусты, землю; правильными рядами тянулись фруктовые деревья. Между ними клумбы с ягодами: видны были уже краснеющая клубника, кусты красной смородины, крыжовника.
   Хорошо бы, как в детстве, перелезть чрез низкую ограду и нарвать тайком.
   Еще лучше забраться в те баштаны, где расползлись по земле длинные плети огурцов, дынь, арбузов.
   А там за баштанами потянулись поля уже высокой кукурузы. И ко всему прибавлялось радостное, бьющееся, как живое, сознание в душе заработанной еды, заработанного дня, сознание, что он, Карташев, получающий теперь даже меньше рабочего, больше не дармоед и ничего общего не имеет со всей той ордой хищников, с которыми еще вчера, казалось, связала его роковым образом судьба.
   Даже мысль о том, что он ничего не знает, больше не смущала его.
   Теперь его незнание обнаружено. Теперь учиться, учиться и учиться. Учиться у рабочего, десятника, техника, у Сикорского. Карташеву казалось, что точно для него нарочно вся эта дорога задумана и выстроится в три месяца, чтобы успел он прийти и наверстать все недочеты. Всего через три месяца он постигнет свое ремесло, он с правом скажет:
   – Я инженер.
   А Сикорский подбавлял масла в огонь, характеризуя ему их общую специальность.
   – Основное правило в нашем деле: за незнанье не бьют, но за скрыванье своего незнанья – бьют, убивают и вон гонят с дела. Незнающего научить не трудно, но негодяй, который говорит – знаю, а сам не знает, губит безвозвратно дело.
   Да, да, думал Карташев, это та логика, которая всегда бессознательно сидела в нем, подавляемая всегда сознанием, что до сих пор это было не так, что до сих пор, напротив, шарлатаны как будто и пользовались успехом в жизни. Тем лучше, и слава богу, что он сразу объявил, что он ничего не знает.
   – Начальства у нас нет, – продолжал Сикорский, – кто палку взял в нашем деле, тот и капрал. Это значит, что кто хочет работать, кто может работать, тот скоро и становится хозяином дела, помимо всякой иерархии служебной.
   «Буду, буду хозяином», – напряженно стучало в голове Карташева.
   – И рядом с этим надо учиться быть смелым, решительным, находчивым. У меня был старик десятник, у которого я учился в первых своих шагах инженера. Он всегда говорил: «Глаза робят, а руки уже делают…»
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 [9] 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация