А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Инженеры" (страница 20)

   С таким же тоскливым чувством проснулся он и в понедельник, и сердце его мучительно ёкнуло, когда в столовой он увидел совсем одетого отца. Очевидно, отец едет с ним. Куда?! Может быть, в полицию, где его сейчас и посадят в тюрьму. Отец вышел, молча сел в дрожки рядом с сыном и только, когда въехали в город, спросил сына:
   – В каком магазине ты покупал учебник?
   Сделав усилие, Тёма хрипло, упавшим голосом, назвал магазин. Так вот куда едет с ним отец. Неужели отец решится войти с ним в магазин и спрашивать то, что и без того уже ясно?
   Когда экипаж остановился, отец, уже у дверей самого магазина, спросил сына:
   – В последний раз тебя спрашиваю, сколько стоит учебник?
   Вихрем закружились все мысли в голове Тёмы, сперлось дыхание и захотелось плакать, но едва слышным голосом он ответил:
   – Рубль.
   Дверь шумно распахнулась, и в магазин вошел старик Карташев, высокий, в николаевской шинели, бритый, с нафабренными черными усами, с прической на виски, а за ним съежившийся, растерянный, приговоренный уже, маленький гимназистик. Мучительно тянулись мгновенья, когда маленький, серьезный хозяин магазина в золотых очках, в белом галстуке внимательно рассматривал поданный ему учебник. Такой же серьезный и угрюмый стоял перед ним генерал Карташев.
   – Все приказчики налицо, – заговорил наконец тихо хозяин и, подняв глаза, спросил Тёму:
   – Кто именно вам продал эту книгу?
   Тёма ответил:
   – Один мальчик.
   – Мальчики у нас не продают.
   Тёма молчал, потупившись.
   – У нас есть мальчики, но, собственно, к продаже они никакого отношения не имеют, – пояснил хозяин генералу.
   Затем он обратился к одному из приказчиков и сказал:
   – Позовите сюда всех мальчиков.
   Пришли четыре мальчика в белых фартуках и стали в ряд.
   – Кто-нибудь из них? – спросил у Тёмы хозяин.
   Мальчики бойко и загадочно смотрели на Тёму. Тёма тоскливо посмотрел на них и тихо ответил:
   – Нет.
   – Больше никого из служащих в магазине нет, – холодно сказал хозяин.
   И опять наступило страшное томительное молчание. Пригнувшись, Тёма ждал сам не зная чего.
   – Вон, негодяй! В кузнецы отдам! – загремел голос отца, и в следующее мгновенье, сопровождаемый таким подзатыльником, от которого шапка Тёмы упала на панель, Тёма очутился на улице.
   Видят всё это и из магазина, видит и Еремей на козлах и все прохожие, остановившиеся и смотревшие с любопытством.
   Отец сел в экипаж и уехал, не удостоив больше ни одним словом сына.
   С вытаращенными глазами, красный, как рак, с грязной фуражкой на голове, как пьяный, в полусознании, поплелся Тёма в гимназию. И вдруг бешеная злоба на отца охватила его. Он громко шептал:
   – Ты сам негодяй, ты дурак, я тебя не просил быть моим отцом, и, если б меня спросили, кем я хочу быть, я захотел бы быть одним из тех мальчиков в магазине, которые смотрят весело, без страха и никого не боятся, как я, как будто все время около меня страшная змея, которая сейчас укусит меня!
   Он шел дальше и громче и бешенее бормотал:
   – Ай дурак, точно мама позволит ему отдать меня в кузнецы, хотя бы я был бы очень рад навсегда отделаться от такого удава, как ты. Ах, если б ты знал, как я ненавижу, ненавижу, ненавижу тебя…
   И как теперь, так и тогда под этим бешенством и злобой на отца еще сильнее владело душой чувство бесконечного унижения и стыда.
   В тот день он уже не ел швейцарского сыра. Приехавшая к нему мать застала его спящим. Она сидела над своим сыном, зная его манеру спать с горя, когда Тёма вдруг стал возбужденно кричать во сне: «Папа подлец, папа подлец…»
   Мать разбудила его, и, сидя на диване, Тёма сперва ничего не понимал, а когда понял, то разразился горькими рыданиями, между которыми, всхлипывая и задыхаясь, рассказал, как и на что он растратил злополучные деньги.
   На другой день Карташев опять весь день обмерял Савельева, а вечером подсчитывал.
   Вышло триста восемнадцать кубов.
   Утром Савельев явился в контору.
   Сикорский с обычной гримасой презрения сообщил ему результат и вынул девятьсот шестьдесят семь рублей.
   – А вот еще пятьдесят рублей от инженера Карташева за съеденное у вас сало.
   – За какое сало? – спросил, как обожженный, Савельев. – За что такая обида еще? Разорили человека и надсмеялись еще.
   Он порывисто схватил девятьсот семнадцать рублей и, не трогая пятидесяти, пошел к дверям.
   – Жандарм, – сказал Сикорский, – возьмите эти пятьдесят рублей в пользу Красного Креста от господина Савельева.
   Савельев, уже в дверях, не поворачиваясь, только досадливо рукой махнул.
   Возвратившись в свои балаганы, он рассчитал всех рабочих и отправил, а сам ночью повесился, оставив неграмотную записку: «Погибаю невинно, заплатите, по крайности, мяснику забор четыреста двенадцать рублей. Савельев».
   Когда Сикорский прочел эту записку, он сухо сказал Карташеву:
   – Каким же образом дорога может заплатить?
   – Я заплачу, – с горечью сказал Карташев.
   – Это ваше дело, – холодно ответил Сикорский, передавая записку жандарму и говоря ему: – Распорядитесь похоронами, гроб закажите, яму выгребите, крест.
   – Нанять священника, как прикажете?
   – Пойдите спросите священника.
   – Пожалуйста, из моих денег четыреста двенадцать рублей передайте жандарму, – сказал Карташев, вставая и уходя из конторы.
   Жандарм ушел к священнику. Немного погодя он возвратился и, вытянувшись, держа перед собой фуражку, сказал:
   – Так что священник отказывается, как самоубийца они.
   – Ну, тогда без священника.

   XVIII

   От конца дистанции, со стороны Бендер, до Заима и дальше до станции путь уже был уложен, и накануне была получена телеграмма, что завтра приедет паровоз.
   Сикорский поручил Карташеву встретить этот паровоз на конце дистанции.
   Это был первый паровоз, и Карташеву не верилось, что по выстроенному ими пути может прибыть благополучно этот паровоз. Где-нибудь окажется нехорошо подбитая шпала, и он опрокинется. Во избежание такой случайности Карташев решил пройти пешком с Тимофеем эти восемь верст от станции до конца дистанции, с подштопкой в руках, и проверить подбивку каждой шпалы.
   Начал он свою, в сущности, совершенно бесполезную работу с рассвета и кончил часам к десяти, как раз в то время, когда на горизонте показался дымок паровоза.
   Сердце Карташева и радостно и тревожно забилось. Отирая струившийся с него пот, он хотя и был теперь спокойнее, чем с вечера, за безопасность паровоза, но все же не доверял все-таки делу своих рук. У него даже мелькала тревожная мысль: не лучше ли предупредить едущих и совсем их не пустить на дистанцию?
   Но паровоз уже подъезжал тендером вперед, и на тендере сидел Борисов, начальник соседней дистанции, тот молодой инженер, с которым Карташев познакомился у Борисова, и еще какой-то пожилой инженер в форме, и все весело махали ему рукой.
   Паровоз остановился, и, слегка заикаясь, Борисов крикнул ему:
   – Скорей садитесь!
   Карташев полез на паровоз, а Тимофей испуганно спрашивал его:
   – А я?
   Понятно было желание Тимофея и вполне заслуженно, но Карташев боялся, как посмотрят на это сидевшие. Наконец, решившись, тихо сказал уже с паровоза, наклоняясь к Тимофею:
   – Полезай и стой тут, туда, – показал он на тендер, – не ходи.
   – Ну, пожалуйте, – приветствовал его Борисов, – садитесь на скамью подсудимых между двумя начальниками. Вот один – позвольте вас познакомить, наш правительственный инспектор – его превосходительство Иван Николаевич Емельянов, а другой – я… Тот не в счет, – махнул он на соседнего начальника дистанции.
   И, когда Карташев сел, Борисов сказал ему:
   – Приказывайте, с какой скоростью в час нам ехать?
   «Совсем не ехать», – хотел было сказать Карташев, но, подавляя волнение, ответил:
   – Со скоростью десяти верст.
   – Что? Стоило строить железную дорогу для этого.
   И, махнув беспечно машинисту, он крикнул:
   – Тридцать верст!
   – Борис Платонович! – вскрикнул Карташев.
   Но Борисов только рассмеялся.
   Паровоз, покачиваясь и точно подпрыгивая, понесся вперед. Карташев, замирая, сидел, впившись глазами вперед, и напряженно ждал каждое мгновенье чего-то ужасного.
   Борисов весело наблюдал его.
   – Постойте, я сейчас приведу его в чувство, – подмигнул он инспектору, и, толкая Карташева, он спросил: – Ну, господа песочные подрядчики, как ваши подряды?
   Карташев действительно сразу пришел в себя и, как обожженный, ответил:
   – Я не подрядчик.
   – Как так?
   – Не подрядчик и подрядчиком никогда не буду.
   – Вот это настоящий бандурист, – сказал Борисов, ласково, даже нежно обнимая Карташева.
   Карташев сразу повеселел, почувствовал себя хорошо.
   – Он тоже, – кивнул Борисов на Бызова, – отказался от этого подряда, и Лепуховский.
   Теперь, когда они с такой быстротой неслись, ему стала ясна бесполезность его сегодняшней проверки, и он сказал:
   – Мне прямо совестно признаться, какой я неграмотный дурак. Вы знаете, сегодня с таким же другим умником из деревни мы прошли с подштопкой весь путь, проверяя подшивку шпал.
   – Зачем?
   – Боялись, что опрокинется паровоз.
   – О-о! Где ж этот другой?
   – Он там, на паровозе.
   – Покажите его.
   – Тимофей! – закричал Карташев.
   – Ась! – отозвался Тимофей, а затем показалась и вся довольная фигура.
   – Как думаешь, – спросил его Борисов, – доедем до станции или опрокинемся?
   – Надо доехать, – ответил весело Тимофей.
   – Надо доехать, – это, брат, знать наверняка надо: вы-то шпалы пробовали?
   – А как же, – ответил Тимофей, – каждую шпалу удостоверили, иначе разве возможно?
   Все смеялись, а Борисов говорил Тимофею:
   – Молодец, братец. А вы, – обратился он к Карташеву, – пишите новый учебник.
   – Вы когда кончили? – сипло спросил Карташева коренастый, обросший бородой инженер.
   – В этом году.
   – Бывали на практике раньше?
   – Нет.
   Инженер помолчал и сказал:
   – Ну, вот теперь вы научились, как не надо строить.
   – Ну, вот уж, – вскинулся Борисов, – как не надо?
   – Конечно, – грубым голосом заговорил инспектор, – эти уроды – так надо? – ткнул он в проносившуюся мимо них будку. – Этот урод мост, как надо?
   – Я насчет этого особого мнения, – помолчав, заговорил Борисов. – Слов нет, красивая будка приятнее для глаза и для жизни. Но если сто миллионов живут в неизмеримо худших избах, то еще большой вопрос в смысле справедливости и правильности затраты денег этих миллионов на жизнь нескольких счастливцев, которые будут жить в таких будках. Ну, будки еще туда-сюда. А красавцы мосты, по которым тоскует ваше сердце… На кой леший, спрашивается, красота наших мостов, на которые и смотрят-то только зайцы да волки. Или эти вокзалы-дворцы, зеркала и бархат в вагонах? Роскошная наша русская жизнь, прежний тип почтовых станций вдохновили нас? А между тем каких денег все это стоит? В результате ведь вот что: нам нужно, скажем, двести тысяч верст, а так, как мы размахнулись, мы на эти деньги выстроим только пятьдесят тысяч верст, и того не выстроим. А дело между тем коммерческое прежде всего, и если оно не оправдывает своих расходов, то вместо пользы оно бременем ложится. При нашей постановке вопроса выходит так: чем больше мы будем строить, тем больше будем разоряться. И причина в том, что нам, как самой бедной в мире стране, надо было выбрать самый дешевый тип, а мы выбрали самый дорогой, какого до того и не было, самый ненормальный, следовательно, только назвавши его при этом нормальным. И все потому, что император Николай Павлович с крепостническим размахом, опасаясь иноплеменного вторжения, вместо того чтоб сузить путь против остальной Европы, уширил его на полфута.
   Борисов обратился к Карташеву и серьезно сказал ему:
   – Несомненно, грамотеями тех времен владело чувство и вашего сегодня опасения: как бы не опрокинуться. Ведь Царскосельскую-то дорогу они шестифутовую закатили. Тара-то на вагон, мертвый груз, значит, семьсот пудов, а подъемная сила – триста, а за границей подъемная сила семьсот пятьдесят, а тара двести двадцать пудов. Помимо двойной стоимости.
   – Ну-с, извините, я не согласен с вами, – резко и угрюмо возразил инспектор.
   – Извиняю, – развел руками Борисов.
   – И я вам докажу…
   – Не докажете, потому что уже приехали, и сам господин подрядчик приветствует нас на перроне.
   Сикорский махал шляпой, и при ответном махании паровоз остановился.
   В окнах пассажирского здания уже виден был накрытый стол.
   – Первая умная вещь, которую вижу, – показал на него пальцем инспектор.
   – Не было бы подрядчика, – ответил Борисов.
   – Не завидуйте, зуда! – смеясь, ткнул его в бок Сикорский.
   – А, зуда! – поддержал Сикорского инспектор.
   – И чтоб доказать вам, что я зуда, я не дам вам есть, пока не осмотрите всей станции, – сказал Борисов.
   – Ну, пока хоть по рюмке водки, – предложил Сикорский.
   – Да об чем же толковать? – забасил инспектор. – Кто не желает, может не пить.
   И инспектор, а за ним Сикорский и соседний начальник дистанции пошли в пассажирское здание, а Борисов с Карташевым отправились на осмотр. Инспектор так и не пришел. Когда Борисов с Карташевым возвратились после осмотра в пассажирское здание, остававшиеся уже успели выпить и закусить. Инспектор сидел, откинувшись на спинку стула, положив руку на спинку другого стула, глаза его посоловели, и он встретил входивших не то шуткой, не то упреком:
   – Бунтовщики!
   – Не знаю, как в остальном организме, – ответил весело Борисов, – а в желудке у меня так даже целая голодная революция… Как известно, самая ужасная из всех.
   – Ну, и пейте водку, – грубо сказал инспектор.
   – Водки не пью, а вот есть буду и квасу бы выпил, если есть.
   Квасу не было.
   – Пошлите к землекопам, – предложил Борисов.
   Послали – и принесли.
   Инспектор обратился к Карташеву и, показывая на Борисова, сказал:
   – С этим господином я вам советую подальше…
   – Он благодарит вас за совет, – ответил Борисов, – и просит разрешить ему руководствоваться своими собственными соображениями.
   Инспектор налил себе новую рюмку и ответил:
   – Вольному воля…
   Борисов сел с Карташевым в стороне и, пока не подали обед, закусывая, продолжал делать замечания по поводу своего осмотра. Замечания были дельные, и Карташев, слушая, думал, что Борисов обнаруживает не только большие и теоретические и практические познания, но и большую вдумчивость, способность обобщать вопросы.
   Когда Карташев высказал ему это, Борисов ответил:
   – Через несколько лет и вы накопите и опыт и знания, так же будете и думать и обобщать. Несомненно, что у инженера поле зрения большее, пожалуй, чем у других специалистов, да, пожалуй, что и в умственном отношении инженеры представляют из себя большую силу. Вероятно, и по своему опыту вы могли прийти к заключению, что в наш институт попали сливки гимназий, – и по способностям, и по энергии пробиваться в первые ряды. Даже недостатки нашей инженерной среды говорят хотя и о больных отчасти, но и способных людях: пьянство, размах разгула, адюльтерство, больное самолюбие, сумасшествия, постоянные самоубийства… Среда, во всяком случае, исключительная, а особенно наша строительная. Если вы по постройке пойдете, – вот всегда такое же напряжение. Калифы на час, на мгновение люди сходятся, сближаются в общей работе и опять расходятся. И все это вокруг одного священного кумира, где все страсти сильнее разгораются.
   – Люди гибнут за металл… – приятно и верно пропел Борисов.
   – Вот чему человека учит, – уже совсем пьяным голосом отозвался инспектор, – говорю вам, господин Карташев, лучше идите водку пить, потому что из всех погибелей это самая благородная и приятная. Там деньги, женщины, молодость – все изменят, а водка всегда найдется, если даже дойдешь и до Ломаковского…
   Инспектор пригнулся и с своей грубой, циничной манерой спросил Карташева:
   – Ломаковского знали?
   – Нет.
   – Наш инженер тех времен, когда наше ведомство еще именовалось министерством публичных работ и общественных зданий. Этот Ломаковский спился и в последнее время просил милостыню, протягивая руку и говоря: «Помогите благородному человеку, которого вчера выгнали из общественных работ, а сегодня из публичных зданий!» И ему всегда давали, и до конца дней своих он был пьян…
   Инспектор помолчал, ткнул носом и пробормотал:
   – Такой вот и я буду…
   Борисов, наклонившись к уху Карташева, шептал:
   – В свое время дельный человек был. Написал прекрасную книгу по новому совсем вопросу – сопротивление малоисследованных материалов.
   Когда наконец подали обед, инспектор заплетающимся языком, сделав широкий жест, сказал:
   – Есть больше не буду, а вот если б минут на двадцать прилечь где-нибудь…
   Принесли сена, и инспектора уложили на него в соседней комнате.
   – Вот связался, – досадливо проговорил Борисов, – как теперь его повезешь домой? Придется, как тушу, уложить на паровоз и везти напоказ.
   Когда инспектор ушел, Сикорский лукаво подмигнул Борисову и, показывая на Карташева, сказал:
   – Расспросите-ка вы его, как он за три фунта сала пятьсот рублей заплатил…
   И Сикорский весело рассмеялся.
   Борисов, выслушав, сказал:
   – Что ж тут смешного? Савельев дороже – жизнью заплатил. И, конечно, надо было войти в его положение и заплатить ему по стоимости, а не придерживаться мертвой формальности.
   – Не мое ж это, а Полякова достояние.
   – Не нанялись же вы у этого Полякова разорять и отправлять на тот свет людей? Наконец, могли бы запросить главную контору, и, я думаю, вы и сами не сомневаетесь, какой ответ через час был бы… И Савельев не спал бы теперь в земле. И как хотите, а на вас и вина в его смерти… – И, слегка заикаясь, Борисов кончил: – И ничего смешного и веселого в этом нет.
   К концу обеда инспектор уже вышел и с виду был совершенно трезвым, но угрюмым и молчаливым.
   – Ну, что ж, поели, можно и ехать? – спросил Борисов.
   – Я готов, – мрачно ответил инспектор.
   – На дорожку, ваше превосходительство, – предложил Сикорский.
   – Не буду, – отрезал инспектор.
   Он сухо, не смотря, едва протянул руку Сикорскому и Карташеву и полез на паровоз.
   Борисов шепнул, кивая на инспектора:
   – Как вам нравится? Пьян ведь, как стелька, был, а через полчаса – ни в одном глазе, и водой голову не поливал, если не считать рюмочку водки, которую унес с собой…
   – И в которую влил несколько капель нашатыря, – сказал Бызов.
   – Да, так вот что! А вы меня еще называете опытным инженером, – обратился Борисов к Карташеву, – а я, можно сказать, мальчишка и щенок вот даже перед таким Володенькой, который и не курит и не пьет…
   – Ну, ну, полезай, полезай… – толкал Бызов подымавшегося на паровоз Борисова.
   – Ну-с, до свиданья, как говорят в наших палестинах, – кивнул Борисов, сидя уже на тендере, когда паровоз тронулся в обратный путь.
   Когда паровоз скрылся, Карташев слегка разочарованно сказал Сикорскому:
   – Ну, вот и открыли дорогу.
   – Открыли, – пренебрежительно махнул рукой Сикорский. – Теперь начнут шляться, благо за проезд не платить, а прогоны получать… А как вам понравился этот урод, пьяница инспектор? Ведь совестно смотреть… И вот большинство из ваших такие же. А как пьют они при настоящем открытии дороги? На позор всем едут не люди, а мертвые тела. И Бызов такой же: мальчишка совсем еще, а льет, как в бочку…
   – Но он не был же совсем пьян.
   – Организм еще не ослаб, но выпил он больше инспектора. Ай, ай, ай… – педантично качал головой Сикорский.
   Карташев печально слушал, и в памяти его вставали Савельев, подряд Сикорского, обсчет молдаван, и ему хотелось бы теперь уехать вместе с теми, кто был на паровозе. Зачем он не поехал в самом деле? Увидел бы Лизочку, Марью Андреевну, провел бы прекрасно вечер, послушал бы музыку.
   И вдруг паровоз опять показался и быстро приближался к станции.
   – Его превосходительство портфель свой забыл, – крикнул Борисов.
   – А что вы скажете, – спросил Карташев Сикорского, – если я тоже махну с ними в город?
   – А когда назад?
   – Завтра утром.
   – Поезжайте.
   – Ура!.. – весело крикнул Борисов, когда Карташев сообщил, что тоже едет.
   В Кирилештах, где была главная контора Бызова, слезли Бызов и инспектор, а Борисов и Карташев поехали в Бендеры.
   Исчезла недавняя, еще кипучая жизнь линии. Теперь безмолвно залегло полотно железной дороги, и было по-прежнему тихо и безлюдно кругом.
   – Собственно, рабочих дней на постройку всей дороги будет употреблено сорок три дня, – говорил Борисов. – Это первая в мире по скорости постройки дорога.
   Пахло осенью, и печально садилось солнце, освещая уже убранные пожелтевшие поля, полотно дороги, сверкавшие на нем рельсы. Гулко разносился кругом шум несущегося паровоза, извивавшегося вдоль речки холодной стальной лентой, точно застывшей в закате.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 [20] 21 22 23 24 25 26 27

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация