А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Инженеры" (страница 15)

   Прощаясь, Савинский сказал Карташеву:
   – Очень вам благодарен за все сообщенное. Я ответное письмо сегодня же напишу и пришлю к вам. Вы дома будете?
   – Да, я прямо домой еду.
   Савинский записал адрес Карташева.
   – Это ваша сестра сегодня утром была с вами?
   «Черт побери, – подумал Карташев, – он в окно, значит, увидел».
   – Да, сестра.
   – Сходство есть.
   У выхода Карташев столкнулся с братом.
   – Ну, едем скорее, – устало проговорил Сережа. – Тебе там хорошо было прохлаждаться, а у меня, братец мой, только слюнки текли, и теперь брюхо так подвело…
   Сережа хотел было сесть на извозчика, но Карташев, сделав знак извозчику, сказал:
   – Пройдем немного пешком.
   – Это еще зачем?
   – Я тебе потом объясню.
   Пройдя и сев на извозчика, он рассказал, как Савинский в окно увидел сегодня Маню.
   – Ну, так в чем же дело? – обиделся Сережа. – Тебе совестно, что ли, что я твой брат и ты со мной едешь?
   – О, чучело! – рассмеялся Карташев. – За твой голод я хочу тебя вознаградить. Я куплю тебе свежей икры, балыка…
   – Валяй!
   – Куплю персиков, всяких фрукт…
   – Валяй, валяй!
   – И подарю тебе сто рублей.
   – А вот это и совсем умно, – развеселился окончательно Сережа. – Это очень умно, пожалуйста, почаще приезжай.
   В фруктовых лавках Сережа говорил брату:
   – Смотри, смотри, свежие фисташки в кожуре, а вот уже и виноград константинопольский, и свежие орехи.
   Накупили всего. Увидел Сережа на улице продающийся альвачик и обратил и на него внимание брата.
   – Мне и его надо, – сказал старший Карташев.
   – А теперь, знаешь, – предложил Сережа, – чтобы закончить, заедем и выпьем квасу на углу Успенской и Александровской. Ты, наверно, давно его не пил?
   – С гимназических времен.
   – Любил его?..
   – Очень.
   Старший Карташев, отпив, сидя на зеленой скамье под навесом у входа в погреб, где разливали квас, сказал:
   – Прежде он был вкуснее.
   – Погоди еще годков десяток, – ответил Сережа, – и еще вкуснее станет тот прежний. Отличный квас.
   И Сережа жадно тянул розовую ароматную холодную влагу, смешанную с пеной.
   Домой приехали братья нагруженные выше головы.
   У подъезда Сережа таинственно заметил брату:
   – Если ты не забудешь своего щедрого подарка, то сделай это так, чтоб твоя правая рука не знала, что творит левая…
   Старший Карташев достал сторублевую бумажку и в левой руке, сам отвернувшись, протянул ее брату.
   – Правильно, – ответил брат, пряча бумажку в то время, как девушка отворяла дверь.
   Все уже пообедали и теперь усадили обедать Сережу, а старший брат с Маней пошли наверх с визитом.
   Генерал и Евгения Борисовна радушно приняли Карташева и горячо поздравляли его.
   К четырем часам они спустились вниз на террасу к общему чаю, к которому приехал и дядя Митя послушать о результате визита племянника к Савинскому.
   У Сережи с Аней шли обычные пререкания.
   Он говорил брату:
   – Ты совершенно напрасно подарил ей сто рублей. Ведь так и будут лежать, пока не сгниют.
   – А что ж, лучше так, как ты, выбросить за окошко? – отвечала бойко, тараща на брата глаза, Аня.
   – Умница, Аня! – говорила мать.
   – Так я, по крайней мере, живу, – говорил Сережа и потянулся за громадным персиком, – а ты что? Прозябаешь. Стираешь воротнички свои – жизнь прачки.
   Аня обиделась и, поджав губы, сказала:
   – По крайней мере, у мужа моего будет всегда чистая рубаха.
   Это вызвало громкий смех, и среди смеха Аглаида Васильевна твердила:
   – Умница моя, умница…
   В это время вдруг приехал, никем не ожиданный, Савинский. Это внимание с его стороны было очень оценено и Аглаидой Васильевной, и братом ее, а Сережу это так поразило, что, пока знакомились с Савинским старшие, он, прикрыв рот, торопился справиться с непомерно большим персиком, который от неожиданности сразу засунул себе в рот.
   Дядя Митя, торопливо застегивая свой пиджак, почтительно раскланялся с Савинским. Савинский был в форме с погонами действительного статского советника, Владимиром на шее и шпагой.
   Как светский, умный и образованный человек, он быстро уловил общий тон и не только не стеснил общество, но еще прибавил оживления.
   Усаживаясь и принимая стакан чаю, он весело говорил:
   – Я из передней услыхал такой подмывающий, беззаветный смех, какой в России редко слышишь. И сразу оставили меня всякие мысли, заботы, и мне захотелось самому смеяться, и я рассмеялся. Вероятно, ваша горничная приняла меня за ненормального, судя, по крайней мере, по ее лицу.
   Виновница смеха, Аня, залилась ярким румянцем, когда остановился на ней взгляд Савинского, а так как и все посмотрели на Аню, то опять последовал взрыв смеха, а Аня, вскочив, убежала.
   Когда Савинскому объяснили, в чем дело, он сказал:
   – Это так прелестно, что я, заклятый враг до сих пор женитьбы, переменил бы свое решение, если б не был уже стариком.
   Маня ответила ему:
   – Своими седыми волосами, во-первых, не кокетничайте, а во-вторых, позвольте притянуть вас к ответу: что в таком случае вы понимаете под женой?
   Дядя Митя, все время настороженный, недовольно смотрел на Маню.
   – Под хорошей женой, подходящей женой? Под хорошей женой, как и под всяким подходящим товарищем, я понимаю человека, могущего по возможности обходиться без посторонней помощи, годного на все, – от самой черной работы до высшей.
   – Что значит высшей?
   – Вплоть до участия в революции, – ответил, улыбаясь, Савинский.
   – Берегитесь, – сказала Маня, – здесь председатель военного суда.
   – Я уже имел честь познакомиться с его превосходительством и не сомневаюсь, что как вы, так и я не продолжим знакомство с ним до скамьи подсудимых.
   Маня рассмеялась.
   – Ну, если вы так уверены в себе, как во мне, то не поздравляю вас, потому что мое знакомство с Евграфом Пантелеймоновичем и началось с этой скамьи.
   На этот раз не только дядя, но и Аглаида Васильевна почувствовала себя неловко. Смутился и Карташев.
   Но Савинский весело и непринужденно ответил:
   – Тем лучше и для вас, и для меня. Для вас – что все так благополучно окончилось, а для меня – что так же благополучно окончится. У меня к тому же есть преимущество, которого у вас нет. А именно. При всем моем уважении к господам русским революционерам я все-таки не могу не заявить, что если вся русская жизнь отстала от европейской лет на полтораста, то и жизнь интеллигентной России отстала также лет на сорок, пятьдесят. То слово, которое нашими революционерами признается последним словом, на Западе уже очень отжитое слово. Все эти Фурье, на которых воспитался Чернышевский, все это народничество, все это учение, стремящееся к земному раю, утверждает, что достаточно пожелать, и рай земной сойдет на землю. У нас все еще удостаиваются внимания давно подорванные авторитеты. Продолжаются утопические попытки перепрыгнуть, так сказать, через эту пропасть социальных противоречий, в то время как уже начался естественный переход через эту пропасть, я говорю о таком мировом факте, каково появление первого социалистического депутата в германском парламенте – Бебеля, действующего по законам, выработанным Марксом, это не учитывается совершенно нашей молодежью. Если бы наша молодежь считала обязательным для себя европейское образование, она не теряла бы своих сил даром там, где это, как уже выяснил мировой опыт, только бесплодная потеря сил. Я очень извиняюсь перед обществом, но раз я был уже привлечен Марьей Николаевной на скамью подсудимых, может быть, признают за мной, обвиняемым, право сказать несколько слов, если не к оправданию, то к уменьшению своей вины.
   И при общем смехе Савинский слегка поклонился в сторону Евграфа Пантелеймоновича.
   – К полному даже оправданию, – ответил Евграф Пантелеймонович, – потому что из слов вашего превосходительства очевидно, что раз Бебель депутат, то этим самым и ученье его признано законным. А при таких условиях и военному суду нечего было бы делать, и я бы теперь, вместо того чтобы идти в скучное заседание, продолжал бы сидеть в таком в высшей степени интересном обществе. Очень, очень жалею, что надо уходить.
   Евграф Пантелеймонович встал, попрощался со всеми и ушел, а за ним пошла и Евгения Борисовна, сказав:
   – Я только провожу мужа!
   Савинский еще долго просидел, рассказывая о своих инженерных скитаниях.
   – Вы знаете, с Европейской Россией мне пришлось так ознакомиться, что чуть ли не во всех ее бесчисленных углах перебывал, имея перед глазами весь разрез нашей жизни, от крестьянской избы и последнего рабочего до самых высоких палат.
   Коснулся Савинский и войны, заметив иронически, что расчеты правительства на нее, как на отвлечение, после понесенных неудач, разлетятся в прах и вместо отвлечения получится совершенно обратное.
   – Я уверен, что мы гораздо ближе к конституции, чем думают наши правители.
   Маня, очевидно, произвела на Савинского впечатление. Он постоянно обращался к ней и даже предложил быть посредником с заграницей по части получения всяких книг, журналов и газет, объяснив, что он получал все это без цензурных помарок.
   Между прочим, он сказал:
   – Я сразу догадался, что вы сестра Артемия Николаевича, увидав вас сегодня утром на извозчике.
   Маня покраснела, улыбнулась и ответила:
   – И, увидав меня, вы были так любезны, что не задержали брата ни минуты. Вот как невольно можно явиться помехой в деле.
   – Помехи никакой.
   Прощаясь, Савинский передал Карташеву письмо к Данилову, заметив вскользь:
   – Ничего спешного в нем нет.
   Аглаида Васильевна, прощаясь с Савинским, приглашала его бывать и благодарила за сына.
   – Помилуйте, мы должны благодарить Артемия Николаевича, что он попался к нам. Я жалею, что не захватил письмо Данилова, вы увидели бы из него, как он относится к вашему сыну. Называет его даже орленком. Кто знает, что такое даниловские орлы, только тот оценит, что это значит.
   Когда Савинский уехал, все были в восторге, все были очарованы им.
   – Ай, какой умница! – говорила горячо Аглаида Васильевна. – И как образован. Теперь я только понимаю, что такое инженеры. Если во французской революции такую видную роль сыграли юристы, то в нашей, я уверена, сыграют инженеры. И такой отзывчивый, простой, все понимающий. Вот это мой идеал русского образованного человека. И как была я права, когда настояла на том, чтобы не пускать тебя в Пажеский корпус.
   – Вы, сестра, вспомните мое слово – Савинский будет министром. И раз уже твое такое счастье, – обратился дядя к племяннику, – то держись за него, мое сердце, и руками и ногами…
   – И зубами, – перебил Сережа. – Вот так!
   И Сережа скорчил уродливую физиономию, оскалив и плотно сжав зубы.
   – А чтоб ты и знал, что так! – сказал дядя. – А потом и сам будешь министром.
   – Ой-ой, – замахал руками Сережа, – такая высокая компания не по плечу больше мне, и я бегу…
   – И я иду, – сказала, вставая, Маня.
   Была суббота, монастырский колокол мирно и однозвучно звонил к вечерне.
   Аглаиде Васильевне очень хотелось заманить сына в церковь, но, боясь отказа, она незаметно, поманив Евгению Борисовну в комнаты, сказала ей:
   – Дорогая моя, мне хочется повести Тёму в церковь. Попросите его быть вашим кавалером – тогда он пойдет.
   Евгения Борисовна, лукаво улыбаясь, подошла к Карташеву и сказала со своей обычной манерой, и ласковой и повелительной:
   – Будьте моим кавалером в церковь.
   Карташев поклонился и предупредительно ответил:
   – С большим удовольствием.
   – Ну, так я только пойду оденусь и посмотрю, что делает Аля.
   – Может быть, и ты с нами? – обратилась к брату Аглаида Васильевна.
   – А что ж? С удовольствием пойду.
   Немного вперед шла Аня в своей круглой соломенной шляпке, короткой накидке и коротком платье, тут же сзади Аглаида Васильевна с братом, а значительно отстав, шли Карташев с Евгенией Борисовной.
   Сначала шли молча, потом она сказала:
   – Получила от Дели письмо, кланяется вам.
   В голосе Евгении Борисовны почувствовалась Карташеву особая нотка.
   – Очень, очень ей благодарен. Пожалуйста, кланяйтесь от меня ей. Я никогда не забуду того короткого времени, которое провел в ее обществе. Как она теперь поживает?
   – Пишет, что скучно. На днях она уезжала к сестре в имение в Самарскую губернию – там у нас у всех имения, а на зиму опять возвратится к отцу. Весной же мы с ней и мужем думаем поехать за границу. Пасху она проведет с нами здесь, и после пасхи вместе уедем.
   Евгения Борисовна помолчала и сказала с своей обычной авторитетностью:
   – Деля очень хороший человек и даст большое счастье тому, кого полюбит.
   – О, я в этом не сомневаюсь, – горячо ответил Карташев. И печально докончил: – И я даже представить не могу человека, который стоил бы ее.
   – Кто оценит, кто полюбит ее, – тот и будет стоить.
   – Ну, этого мало еще; тогда слишком много бы нашлось охотников.
   Карташев опять проходил монастырский дворик, и сердце его радостно сжалось от охватившего воспоминанья о том, как шли они здесь с Аделаидой Борисовной.
   Вспоминалась и Маня Корнева, ее сверкавшая сквозь кисею белизна кожи, сильный запах акаций, васильков и увядавшей травы. Так прозрачно, так нежно было над ними небо, а там вверху черные вершины деревьев тихо и неподвижно слушали пение женских голосов, выливавшееся из открытых окон церкви. Пела и та стройная красавица монашка, которая подавала самовар в келье матери Натальи.
   Карташев вздохнул всей грудью и вошел в церковь. Прихожан было очень мало, по звонким плитам церкви глухо разносились его и Евгении Борисовны шаги.
   Наверху мелодично, нежно и так печально пел хор: «Свете тихий».
   И «Свете тихий», и «Слава в вышних богу» были любимыми напевами Карташева.
   Его охватило с детства знакомое чувство, – бывало, маленький он так же стоял и прислушивался к этим мотивам, тихо и торжественно разносившимся по церкви. А сквозь облака ладана, прорезанные косыми лучами солнца, строго смотрели образы святых.
   Пение кончилось.
   Подняв голову, Карташев рассматривал образа на куполе.
   Всё там, на том же месте, и тот рядом с головой быка, и тот другой, пашущий, и все они вечные, неподвижные при своем деле. И те там вверху были, конечно, чистые и сильные; не они виноваты, во что превратилось их учение; все то, о чем на каждом шагу Христос твердил:
   – Понимайте в духе истины и разума!
   А свелось к тому же языческому, к тому же идолопоклонству, к грубому мороченью, эксплуатации, уверению в том, чего никто не знает, не может знать и что в конце концов так грубо, грубо.
   И, несмотря на то, что часть общества уже вполне сознательно относится к суеверию, сколько еще веков, а может быть, и тысячелетий, сохранит человечество эту унизительную потребность быть обманутым, дрожать перед чем-то, над чем только стоит немножко подумать, чтобы все сразу разлетелось в прах. Хотя бы то: где все эти бородатые боги заседают, на какой звезде, на каком куске неба и что такое это небо? Географию первого курса достаточно знать. Отчетливо конкретно представить себе только это – и точно повязка с глаз спадет, и сразу охватит унизительное чувство за этих морочащих, и хочется сказать им:
   – Идите же вон, бесстыдные шарлатаны.
   И Карташев уже сверкающими злыми глазами смотрел на стоявшего на амвоне священника.
   «Лучше в сад уйду», – подумал он и вышел из церкви, как раз в то время, как туда хотела войти Маня.
   – Не застала дома, – сказала она, – ты куда?
   – В сад.
   Маня пошла с ним, и он говорил ей:
   – Иногда так наглядно, так осязательно чувствуешь всю комедию и ложь религии, что сил нет выносить охватывающее тебя унижение.
   Он сел на садовой скамье.
   Маня была задумчива.
   – Как тебе понравился Савинский?
   Отрываясь от своих мыслей, она рассеянно ответила:
   – Он очень интересный, наблюдательный, умный и начитанный.
   – Ты как относишься к его возражениям?
   Маня пожала плечами.
   – Несомненно, что мы очень мало обращаем внимания на образование. И может действительно случиться, раз прицел неправилен – ошибочен и выстрел; в данном случае жизнь пойдет насмарку, даром пропадет. А жизнь одна – и хотелось бы использовать ее как можно правильнее. А с другой стороны, что-то роковое идет, так идет, что захватывает, тянет. Знаешь, я думала о тебе. Нет, ты в нашу компанию не залезай, не торопись. Перед тобой такой путь, который рано или поздно, а откроет тебе глаза, и тогда уже иди сознательно, проверивши, имея возможность проверить, а мы ведь, собственно, лишены этой возможности. Мне кажется, новая жизнь будет длиннее нашей. Ты как-то не торопишься жить, ты старше меня, а ребенок еще во многом. Поздно развиваешься, растешь. И расти. Если б еще жена тебе попалась хорошая. С тобой можно говорить на эту тему?
   – Говори…
   – Лучше Аделаиды Борисовны не найдешь, Тёма.
   – Я знаю.
   – Если знаешь, то зачем же ты тянешь?
   – Видишь, если говорить серьезно, то теперь мне кажется, это более достижимо, чем было тогда. Я теперь инженер, эта дорога по мне, уже теперь я получаю две тысячи четыреста рублей в год. Говорят, чуть ли не такую же и премию дадут. Таким образом, и себя и жену я смог бы содержать. Теперь, конечно, горячка будет строительная, ведь в сорок пять дней решено выстроить двести восемьдесят верст. По быстроте постройки это будет первая в мире дорога…
   Служба кончилась. С Аглаидой Васильевной вышли и мать Наталия, и красавица послушница.
   Мать Наталия рассыпалась в поздравлениях, а послушница молчала и загадочно и смело смотрела своими глазами на Карташева.
   Смотрел на нее и Карташев, и хотелось бы ему заглянуть на мгновенье в ее душу, чтоб узнать вдруг все ее сокровенное.
   А мать Наталия, очевидно, совсем не хотела этого и торопливо-почтительно стала прощаться.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 [15] 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация