А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Инженеры" (страница 14)

   – Э! Да вы откуда знаете всю эту премудрость?
   – В свое время зубрил их всех от Фалеса до Тренделенбурга.
   – Батюшки, караул, такого и не слыхал.
   Он усмехнулся и заговорил:
   – Это чтение своего рода отвлечение. Самое интересное было бы проникнуть в сущность современной жизни, но… – он широко развел руками. – О чем позволяет говорить цензура, то никому, конечно, не интересно. Экивоки и эзоповский язык литературы дает мало, совсем не дает понятия, что творится там, в тайниках нашей жизни. Тайники эти такой заколдованный круг, что мне при всем желании так никогда и не удалось соприкоснуться с ними. За границей ни разу не был… А мозги требуют пищи. Мозги ли одни? Вот так, волей-неволей, и отвлекаешь себя такой отвлеченностью. Как почитаешь часа два, ну и не захочется на тот день ломать себе больше голову, как быть, как жить, чтобы уважать и себя и людей. А вы соприкасались с нашим революционным миром?
   – Почти нет.
   Борисов усмехнулся.
   – Положим, не так-то просто и открыться первому встречному…
   Пришли еще два инженера. Оба молодые. Один худой, в темных очках, маленький и угрюмый, Адам Людвигович Лепуховский. Другой, полный и жизнерадостный, Владимир Николаевич Панов.
   – Это вот две мои свинки, – говорил хозяин, – одна грустная, другая веселая. Называется этот веселый господин Володенькой, знаете, про которого в песне поется:

Инженер молоденький, а зовут Володенькой.
Он не курит и не пьет…

   Жизнерадостный инженер хлопнул хозяина по спине и сказал:
   – Ну, будет тебе…
   – Вы знаете, мы все – и еще есть два – называемся бандуристами. Вы знаете, что такое бандуристы? Непокойный народ, которому нигде не сиделось, точно шило у них было, скандальники первоклассные, которых в конце концов всегда выставляли из компаний. Несмотря на нашу молодость, и нас уже с нескольких дорог выставили. Выставят и отсюда. И мы уже начали выводить свою пинию, решив на первый случай осадить всю правительственную инспекцию. Мало того что они помимо своего казенного жалованья получают и от нас, они вздумали изображать из себя настоящее начальство. Вот мы и решили их осаживать. Во-первых, ни одного проекта им на утверждение не посылаем; во-вторых, наотрез отказались носить форму – и вы тоже, очевидно, не ее поклонник; в-третьих, демонстративно им визитов не делаем… Вы уже были у них? – спросил он у Карташева.
   – Во-первых, я еще первый раз о них слышу, а во-вторых, раз решили вы, чтобы не делать визитов – и я, конечно, не буду делать.
   – Как будто тоже наш, бандурист! – обратился Борисов к товарищам.
   Лепуховский, в своих темных очках похожий на скелет, бледно улыбался, оскалив большие зубы, а потом сказал:
   – А коли наш, так пива давай!
   Принесли пива, и Панов выпил первый стакан залпом.
   Остальные отказались от пива.
   – Вы и Сикорского предупредите, чтобы не смел с визитами ездить. Он что за человек в этом отношении?
   – Он человек осведомленный, – авторитетно ответил Карташев, – и, конечно, относится отрицательно ко всей нашей русской жизни.
   – Что до Петрова, – продолжал хозяин, – то уж бог с ним; он и семейный человек, и позиция его здесь на первой дистанции, где всякий может совать свой нос, опасная…
   – Я к вам с большой просьбой, Борис Платонович, – сказал Карташев. – Еду я в Одессу и должен передать письмо Савинскому. И Данилов просил, чтобы я ему рассказал, что у нас делается. Но я, собственно, ничего не знаю, что у нас делается.
   – Извольте, это мы вам расскажем.
   Борисов обстоятельно сообщил Карташеву о положении дел.
   – Ну, не забывайте, – сказал, прощаясь с Карташевым, Борисов, – из Одессы привезите гостинцев.
   – А вы что любите?
   – Семитаки и альвачик.
   – Привезу.
   – Да не стоит, я шучу.
   От Борисова Карташев заехал остричься, потом купил себе новую шляпу и поехал к Петровым. Он ехал и думал, что как странно, что все принимают его за красного. И это не только не вредит, а, напротив, вызывает к нему интерес и даже уважение. Борисов даже думает, что он ближе к революционным кружкам, чем хочет показаться. А собственно, и то, что он, Карташев, сказал там, ложь: ведь решительно же никакого отношения к революционным кружкам не имел и тем паче не имеет.
   Карташеву стало неприятно, и он подумал:
   «Ну, все-таки с Ивановым встречался… А Маня! – радостно вспомнил он о своей сестре. – Маня говорила, что она и до сих пор поддерживала прежние отношения. Ах, как жаль, что я про нее не вспомнил у Борисова. Ну, ничего, когда приеду – брошу вскользь, это еще сильнее будет, и надо будет с Маней поближе сойтись…»
   На террасе Карташев застал младшего Сикорского и двух сестер.
   – Ну, рассказывайте, – сказала ему Марья Андреевна. – Малины со сливками хотите?
   Карташев стал есть малину и рассказывать.
   Рассмешил своим визитом к Данилову и передал свое чаепитие у Борисова.
   – Они меня спрашивали, кто вы и что вы, – обратился он к Сикорскому, – и высказали предположение, что раз вы были за границей, то глаза у вас должны быть открытые. Я сказал, что, по-моему, это так и что вы относитесь ко всей нашей жизни отрицательно.
   Сикорский безнадежно махнул рукой.
   – Видите, я одинаково отрицательно отношусь и к вашему правительству, и к вам, красным, и ко всему русскому народу, потому что вековое рабство так сгноило его, что я уже не верю, чтоб этот народ мог когда-нибудь встать на ноги.
   – Этот народ? – переспросил Карташев. – Ваш народ?..
   – Нет. Мой народ, моя родина там, где мне хорошо. Для меня нет ни француза, ни немца, ни англичанина, ни тем менее русского, румына, турка, китайца.
   – Почему же вы живете в России?
   – Потому что здесь легче всего заработать столько денег, чтобы потом жить, где хочешь и как хочешь.
   – И всегда опять воротишься сюда же, – сказала Марья Андреевна. – Родные, знакомые, привычки, вкусы.
   – Ерунда! – презрительно махнул рукой Сикорский.
   – Вы знаете, – сказал Карташев, – они, между прочим, просят всех не делать визитов инспекции.
   – Ну, конечно, не буду. Эту сволочь за людей нельзя признавать. Я понимаю еще какого-нибудь станового, попа, берущего взятки. Но свой брат инженер, цинично, открыто берущий и требующий еще уваженья к себе… Тьфу! Наглость, выше которой ничего не может быть! Как-то на днях сюда к нам забрался этот пьяница старший инспектор – я удрал.
   – А Пете что оставалось делать? – подняла плечо Марья Андреевна. – Когда он чуть не силой влетел к нам?
   – И о Петре Матвеевиче говорили, и все признали его безвыходное положение как начальника первой дистанции.
   – Вы понимаете, всё под носом здесь; выехал на пикник, а рапортует, что на линии был, за работами следил. Петя говорит, что на мосту от них отбоя нет. Извозчик к мосту всего двугривенный стоит, а он разъездов, которые наша же контора оплачивает, выведет себе на сто рублей. – Ну! прямо совестно смотреть на это бесстыжее отродье. Пьян, ничего не знает, ничего не понимает, несет такую чушь, что уши вянут.
   – А попробуй с ним не поладить!
   – Самое лучшее, конечно, избегать их, как чумы.
   – Деньги получили? – спросила Марья Андреевна.
   – Получил.
   – Ну, давайте их сюда.
   – Нет, Марья Андреевна, эти деньги я решил истратить.
   – Куда?
   – На подарки матери, сестре, брату.
   – Слушайте, так хоть сделайте толковые подарки. Знаете, что б я вам посоветовала: деньгами им дайте, а то ведь накупите всякой ненужной дряни, как вот он, – она показала на брата, – а того, что нужно, и не купите.
   – Ну, матери, например, как же деньгами?

   XIII

   Карташев приехал в Одессу утром. Его никто не ждал, и тем более обрадовались.
   Нашли его помолодевшим, поздоровевшим и таким жизнерадостным, каким уже давно не видали.
   Пошли за дядей Митей, который в это время был в городе, и, слушая Карташева, и мать и дядя постоянно крестились.
   – Ну, слава тебе, господи, слава тебе!
   Когда мать услыхала, что он уже помощником начальника дистанции, получает уже по двести рублей в месяц, она встала, прошла в спальню и долго там молилась, стоя на коленях перед образом.
   Возвратившись, она горячо поцеловала сына в лоб и сказала:
   – От всей души тебя поздравляю и не сомневаюсь, что мой сын будет и умный, и дельный, и будет украшением своей корпорации. Теперь сделай своей матери подарок: подари мне двести рублей.
   – Я хотел вам больше подарить! – рассмеялся Карташев.
   – Больше не надо. Дай свой портфель – я сама возьму.
   Она взяла из портфеля, возвратила портфель сыну, а двести рублей держала в руках.
   – Когда ты был безнадежно болен, я пообещала из первого твоего жалованья послать эти двести рублей на Афон, и сегодня они будут посланы.
   Маня дергала носом и, протянув руку к матери, лукаво сказала:
   – Лучше дайте мне…
   – Нет, нет, – решительно сказала мать.
   – Конечно, не отдавайте, сестра, – поддержал ее и дядя, – и я и от себя еще дам.
   Он тоже вынул двести рублей.
   – Тогда я закажу также на Афон, на эти двести рублей, образ с тремя святителями: Пантелеем, Дмитрием и Артемием, и этот образ, – обратилась она к брату, – мы подарим не ему, а жене его. Согласен?
   – Так ведь он кухарку же собирался взять себе в жены! – рассмеялся дядя и, обняв племянника и целуя его, сказал: – Сердце мое, как люблю я тебя.
   А мать сказала:
   – Это уж его право выбирать себе жену; кого возьмет, та и будет моей дочерью.
   – Да, жалко, жалко, что Деля теперь не видит тебя, – сказала Маня, – она, кстати, тебе кланяется.
   – Спасибо, – сказал Карташев и посмотрел на часы. – Мне надо ехать в город.
   Он рассказал, что привез письмо главному уполномоченному Полякова, инженеру Савинскому, и что хочет его сейчас же отвезти, заехав предварительно в магазин купить себе летний костюм.
   Дядя Митя сделал большие глаза, почтительно наклонил голову и сказал:
   – Помяните мое слово: блестящую карьеру сделает.
   Дядя Митя пользовался в родне репутацией очень умного человека и сердцеведа.
   Матери были очень приятны слова брата.
   Карташеву тоже была приятна эта похвала. Он усмехнулся и сказал:
   – Говорят, что я тоже похож на Бертензона.
   Доктор Бертензон, еврей, был старинный домашний доктор Карташевых, и в памяти его остались как-то шутливо сказанные слова отца, что мать его увлекалась Бертензоном.
   – Глупости говоришь, – сказала мать, и Карташеву показалось, что она смутилась.
   А дядя весело прибавил:
   – Если твоя мама, смотря в свое время на него, высмотрела и его пронырливый ум для тебя, так и слава богу, и благодари ее за то…
   – Ну, господа, вы оба глупости заговорили.
   – Да так же, сестра, всегда бывает – от большого ума всегда на малый сходят.
   – Хочешь, вместе едем, Маня?.. – предложил Карташев.
   – Едем, – весело согласилась сестра.
   – Отлично, поезжай, – сказала мать, – и поторгуйся за него.
   – Ну, как живешь? – спросил сестру Карташев, сидя с ней на извозчике.
   – Живем, – ответила сестра и насторожилась.
   Наступило молчание, и сестра спросила:
   – Ты что это вдруг заинтересовался моей жизнью?
   – Я, во-первых, всегда интересовался, но раньше я тебе совершенно не сочувствовал, а теперь сочувствую.
   – Гром и молния! Что ж это значит?
   – Да я сам еще не знаю. Видишь, я все время, с гимназии еще, уперся лбом, что все это только мальчишество, плод, так сказать, незрелой мысли. Ну, а в этот месяц я встретил такую массу людей, которых очень уважаю и которых упрекнуть в незрелости мысли никак нельзя. С рабочими изо дня в день целый месяц прожил их жизнью, их мыслями. Все это как-то отвело меня от стены, и может быть, и я сам отстал и уже сам являю из себя плод незрелой мысли. Я и хотел с тобой поговорить. Если у тебя есть что почитать, я с удовольствием прочту.
   – Приятно слышать, во всяком случае, – сказала, помолчав, сестра. – Две брюшюры есть, я дам их тебе.
   – Можешь ты мне в кратких словах передать сущность вашего ученья?
   – Могу, конечно… Земля принадлежит крестьянам, народу. Народ, темная масса, этого не сознает и отдает себя в кабалу. Пробудить самосознание в этой темной массе, сделать ее хозяином в государстве, где она составляет девяносто процентов населения, – вот основная задача партии. Правительство, конечно, против этого и ведет с нами борьбу. Эта борьба все больше и больше обостряется, и на этой почве страсти с обеих сторон разыгрываются. Все больше и больше приходим мы к заключению, что, при полной нашей бесправности, мы не можем вести мирную оппозицию. Пока что-нибудь успеешь уяснить неграмотному крестьянству, тебя уже схватят и сошлют на каторгу. Ну, тогда уж сам собою ставится вопрос: на каторгу так на каторгу – было бы за что! Репрессия идет очень быстрыми шагами вперед; может быть, и казни начнутся, тогда опять – раз казнь – было бы за что! И каракозовская попытка может повториться в более широких размерах. Я лично не сочувствую всему этому ужасу, да, собственно, и все наши – тоже, но роковым образом само собою это идет все дальше и дальше, и хотя страшно уродливо, но логически вытекает одно из другого. Некоторые из наших считают уже теперь бесполезной работой хожденье в народ и высказываются только за политическую борьбу, за борьбу с правительством и самодержавием путем, конечно, единственным, который имеется в распоряжении партий, – путем террора, убийства тех, кто особенно стесняет жить, действовать, проводить свои взгляды.
   – Такая борьба, ты думаешь, приведет к успеху?
   – Что к успеху приведет – в этом нет никакого сомнения. Ты же знаешь мировую историю, и не из другого же теста и мы, русские, сделаны; но когда будет успех, конечно, нельзя сказать. Россия так громадна, так разнообразна и в ядре своем так некультурна, что сказать что-нибудь определенное вряд ли можно. Лично я так смотрю: и я, и ты, и все мы – грибы своего времени. Этим временем и определяется свойство грибов, и в этом отношении и я и ты, мы – стихийные силы, которые должны руководствоваться прежде всего инстинктом. Этот инстинкт толкает и создает в конце концов общечеловеческую историю.
   – Ты, значит, считаешь, что партия только в начале своей деятельности?
   – Конечно.
   – Но, ты говоришь, уже раскол есть?
   – Что ж из этого? Раскол – это работа мысли, и его бояться нечего.
   – У вас сношения с заграницей есть?
   – Есть. Если слишком сильны будут репрессии, то центр тяжести может опять, как при Герцене, перенестись за границу.
   – А Герцен уже потерял значение?
   – Да, на социальной почве он слаб. Его заело в значительной степени славянофильство, уверенность, что мы, русские, из другого теста созданы. Он носится со своей общиной, как ячейкой будущей социальной формы, забывая, что у нас эта община такой же пережиток, каким в свое время она была и на Западе. Наша община прежде всего фискальная, служащая интересам только правительства, и в той форме, как она существует, по-моему, источник только всякого мрака. В этом вопросе я, впрочем, расхожусь почти со всеми. По-моему, единственный Глеб Успенский не вводит себя в обман относительно общины. И видишь, раз дело перейдет на политическую борьбу, тогда само собой все эти вопросы отойдут на задний план.
   – Ну, а деньги у вас есть для борьбы?
   – Насчет денег – трудно!
   – Я хотел тебе сделать подарок, но не знаю, деньгами или подарком.
   – Деньгами, конечно! – весело рассмеялась Маня.
   – Я тебе дам пятьсот рублей.
   – Ты с ума сошел! Больше пятидесяти не возьму.
   Карташев стал убеждать, и Маня скоро согласилась.
   – Давай! – сказала она. – Все равно так же пропадут, отдашь первому встречному или украдут…
   Карташев вспомнил Леонида и рассмеялся.
   – Ты знаешь, с твоим кружком очень жаждет познакомиться один инженер, Борисов. Очень дельный и умный человек. И чистая душа, это сразу чувствуется. Он и деньгами, наверно, поможет. Я как-нибудь его привезу.
   – А он не выдаст нас?
   – Ну, что ты, бог с тобой! Он хочет работать, и я уверен, что он мог бы быть большой силой.
   – Ну что ж, вези!
   – Вот, если бы ты за него замуж вышла – то-то парочка была бы!
   – Ну, ну… Если не хочешь, чтоб он сразу мне опротивел, о замужестве не говори.
   Подъехали к магазину готового платья с большим зеркальным окном.
   Карташев нашел для себя легкий чесунчовый костюм, похожий на костюм Сикорского, и был очень доволен.
   – Ты знаешь, – сказала ему Маня, выходя с ним из магазина, – у тебя даже манера говорить и голос переменился, – нет, ты мне теперь положительно нравишься!
   Карташев чувствовал себя Сикорским, а еще больше Пахомовым, делая такие же резкие, размашистые движения, то сдвигая, то раздвигая брови, бросая отрывочные фразы.
   – Ты только не засиживайся, – сказала ему сестра, когда они подъехали к Лондонской гостинице.
   Инженер Савинский сейчас же принял Карташева.
   Он был одет в оригинальный, скромный, изящный летний белый костюм, красиво обрисовывавший его нарядную фигуру.
   Карташев представлял его себе уже пожилым инженером, что-то вроде Данилова, и увидел очень живого красивого брюнета. Лицо Савинского было небольшое, но глаза большие, веселые и ласковые и в то же время проницательные и умные.
   Особенно оригинальны были его седые волосы, которые еще ярче подчеркивали молодость лица.
   – Пожалуйста, садитесь, – радушно встретил Карташева Савинский, откладывая в сторону поданное ему письмо. – Вы давно из Бендер?
   – Сегодня приехал.
   – Это очень любезно с вашей стороны сейчас же и завезти мне письмо. Вы здесь один или у родных?
   – У своих.
   – Тем больше ценю. Новости, которые вы привезли, очень меня интересуют, но я не хотел бы быть эгоистом. Здесь еще есть один инженер, который тоже принимает участие в нашей дороге. Мы сегодня с ним завтракаем в час. Если и вы были бы так любезны позавтракать с нами здесь в общей зале.
   – С большим удовольствием, – сказал Карташев, вставая и откланиваясь.
   – Уже! – удивилась Маня.
   – Отложил разговор до завтрака, сегодня в час здесь.
   – О-го! как сказал бы дядя Митя.
   Когда дома Карташев сказал, что будет завтракать с Савинским, Сережа крикнул:
   – Пойду непременно на бульвар и загляну в окна ресторана, чтоб хотя издали увидеть твое начальство, як воно выгляда!
   Ровно в час Карташев вошел в общую залу ресторана и среди разбросанных за маленькими столиками групп увидел у окна инженера Савинского и другого, молодого, высокого, с длинной тонкой шеей, с английским пробором. Когда Савинский знакомил их, Карташев сказал:
   – Я вас сразу узнал, – вы Лостер? Вы кончили гимназию когда я поступил в нее.
   – Вы эту гимназию и кончили?
   – Да, эту.
   – Довольно редкий случай. И сколько вас так поступивших в первый класс дошли до конца?
   – Я один, – ответил Карташев. – И помню, как крепко меня побил мой товарищ в первом классе, когда я ему сказал: «Вот, когда я буду в седьмом классе…»
   Смеясь, все трое сели за столик, на котором в безукоризненной чистоте были поставлены – водка, еще какая-то бутылка, креветки, редиска со льдом и – тоже со льдом – свежая икра.
   – Прикажете джину, водки?
   Лостер совсем отказался, а Савинский, наливая себе в маленькую рюмочку немного джину, сказал:
   – Ну, а я, старый пьяница, выпью, по слабости своей к англичанам, джину.
   – Пока нам подадут, может быть, расскажете нам, что у вас теперь делается?
   Карташев со слов Борисова передал о положении дел, и оба инженера очень внимательно его слушали.
   – А вы сами когда возвратились с линии? – спросил Савинский Карташева.
   – Я возвратился третьего дня.
   – И уже так хорошо вошли в курс дела?
   Карташев покраснел и увидел в это время в окне смешно вытянутое, заглядывающее лицо брата, который, очевидно, не ожидал, что наблюдаемый им оказался так близко сидящим к окну. Увидал Карташев и море, сверкавшее синевой и прохладой, и еще веселее стало ему на душе.
   – Нескромный вопрос, – сказал Савинский, смотря на Карташева, – вообще благосклонно дамы к вам относятся?
   Карташев смутился и только махнул рукой, а Савинский, смеясь, сказал Лостеру:
   – Что, Николай Павлович, совсем ведь еще юноша?
   Он ласково смотрел в глаза Карташева и, пододвигая к нему чашу с ботвиньей, говорил:
   – Пожалуйста!
   – Вино белое или красное? – спросил Савинский.
   – Белое, конечно, – сказал авторитетно Лостер.
   – Белое, – сказал и Карташев.
   – Дайте нам… дайте нам… ну, гут-дор.
   – Вы знаете, – обратился он к Карташеву, – разницу в винах? Если вы хотите быть веселее – пейте рейнское. Если хотите крепко спать – бордо. Если хотите ухаживать за женщинами – пейте бургонское. Англичане предпочитают это вино, и так как я имею слабость к англичанам…
   Савинский выставлял себя пьяницей, но пил очень мало, еще меньше пил Лостер.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 [14] 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация