А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Инженеры" (страница 13)

   – Я, что ли, назначаю?
   – Мог бы отлично взять меня к себе в помощники, чем чужих брать.
   Младший Сикорский только презрительно фыркнул.
   Старший повернулся к Карташеву:
   – Я ничего против вас не имею и признаю даже ваши заслуги, но согласитесь, что же это за брат…
   – Совестно даже слушать, – ледяным голосом бросил младший брат.
   – Тебе все совестно, когда надо чем-нибудь помочь брату.
   Карташева, который знал, как неспособный старший со всеми своими извращенными наклонностями ехал на младшем – коробило. Он ценил младшего, который ни одним словом не подчеркнул несправедливости и нахальности своего брата. Впрочем, старший Сикорский, излив свой гнев, сказал строго сестре: «Дай мне еще пирога», – успокоился и за чаем уже рассказывал так смешно про свои похождения в главной конторе по части добывания себе лучшего места, что все, и он сам, хохотали до слез.
   После ужина он предложил младшей сестре выучиться новому танцу – вальсу в два па, – сыграл этот вальс на пианино, заставил старшую сестру подобрать его, начал танцевать с сестрой. Выучив сестру, он начал учить Карташева, а потом заставил танцевать этот вальс Карташева и сестру.
   Карташев танцевал с удовольствием, обнимая стройный стан Елизаветы Андреевны, держа в своей руке ее маленькую ручку.
   И даже, когда кончили танцевать, несколько мгновений она не отнимала, а он все продолжал держать ее руку, стоя у барьера террасы. Луна взошла, и неясные тени движущимися образами серебрили уходивший к оврагу сад.
   – Правда, что-то волшебное в этом? – спросил ее Карташев.
   В ответ она отняла свою руку, а он сказал:
   – Вот теперь волшебство пропало…
   И оба рассмеялись.
   – Ничего и удивительного нет, – начал было разъяснять Карташев, – раз волшебница…
   – Знаю, знаю, – ответила Елизавета Андреевна, – спокойной ночи.
   – Вам уж там в беседке готово, – сказала, прощаясь, Марья Андреевна.
   – Смотрите, русалки заберутся к вам с Днестра, – сказал, крепко сжимая руку, Петр Матвеевич.
   На скамейке беседки лежал тюфяк, покрытый двумя белыми простынями, и две подушки.
   Когда Карташев разделся, лег и потушил свечу, в дверях беседки показалась чья-то фигура.
   – Кто тут? – окликнул Карташев.
   – Это я, Леонид.
   Старший Сикорский присел возле Карташева на скамью и начал молча вздыхать.
   Карташев помолчал и спросил:
   – В чем дело?
   – В том дело, что сегодня я пулю себе в лоб пущу. Вы понимаете, какое положение: до сих пор я вел расходы по конторе. Теперь назначен Рыбалов. Черт его знает, как я просчитал около пятисот рублей. Прямо физической возможности нет все записать. Я рассчитывал, что меня назначат помощником, дадут двести рублей, а дали всего сто двадцать пять рублей, и теперь у меня двухсот рублей не хватает.
   – Так возьмите у меня.
   – Неужели вы можете? Мне так совестно, я уже должен вам триста… Я отлично помню, как видите, свои долги.
   Карташев полез под изголовье, зажег свечку и отсчитал двести рублей.
   – Пожалуйста, только брату не говорите.
   – Там кто еще?
   – Никитка.
   Проснувшись утром, Карташев полез в портфель, чтобы дать на чай горничной, но в портфеле ни мелких, ни крупных денег не было.
   С выпученными глазами Карташев некоторое время смотрел перед собой.
   Он вспомнил, как вчера сверкнули глаза Сикорского, когда он прятал под подушку портфель, и подумал: неужели? И на мгновенье тенью старшего брата покрылась и вся его семья, и гадливое чувство охватило Карташева. Но он сейчас же и прогнал эту мысль, вспомнив, как Марья Андреевна уговаривала его отдать ей на сохранение все деньги.
   – Хорошо, что хоть тысячу отдал.
   Потом он вспомнил, что и Никитка вчера тут же был, и решил, что украл деньги Никитка.
   В конце концов он подумал, вздохнув:
   «Э, черт с ними! Пропали так пропали… Могли бы еще убить. И как-никак я все-таки перебил дорогу этому старшему Сикорскому, и без меня он, очень может быть, был бы тоже помощником начальника дистанции».
   И к Карташеву опять возвратилось то приятное и веселое настроение, в котором он уже месяц жил. Какая-то безоблачная радостная жизнь, и за все время не было ни разу этого обычного, владевшего им всегда чувства какого-то страха, что вот-вот вдруг случится что-то страшное, неотразимое и непоправимое.
   Было просто весело, легко и радостно на душе, как радостно это утро, река в лучах солнца, куковавшая где-то кукушка, этот сад, манивший своей прохладой, ароматом роз и спелой малиной.
   Хорошо бы перелететь теперь туда на Днестр, выкупаться и возвратиться назад.
   Он еще раз заглянул в маленькое зеркальце, стоявшее на столе беседки, подумал, что надо прежде всего сегодня остричься, и пошел вверх по дорожке к террасе.
   Около розовых клумб он еще издали увидел легкое розовое платье и угадал Елизавету Андреевну.
   Она повернулась, и лицо ее сверкнуло ему такой яркой и доброжелательной лаской, что пошлый комплимент, вертевшийся уже в голове Карташева относительно роз и ее розового платья, – так и не сошел с его языка.
   – Хорошо спали?
   – Отлично, – ответил он, горячо пожимая ей руку.
   Она кивнула ему головой и своим нежным голоском сказала:
   – Идите пить кофе, я только цветов нарву.
   За столом была только Марья Андреевна. После обычных вопросов, как спал, хорошо ли себя чувствует, Карташев принялся за кофе, густые с пенкой сливки и свежие бублики с маслом.
   – Знаете, Марья Андреевна, – говорил он, – в вашей Лизочке…
   – Смотрите, пожалуйста!
   – Не считайте меня нахалом. Я говорю в смысле глубочайшего уважения и благоговения к ней. Как к богу, когда говорят ему ты. В ней такая непередаваемая прелесть. Это птичка, это самый нежный цветочек, это волшебница, фея. Я помню, в детстве, наслушавшись сказок, так благоговел перед феей, доброй волшебницей, и радостный ждал, что вот-вот она появится. И если б тогда вошла ваша Лизочка, я бы, вероятно, сразу заболел нервной горячкой. Отчего она такая неземная у вас?
   Марья Андреевна опустила глаза и тихо ответила:
   – У нее чахотка. Она проживет очень недолго.
   Карташев долго молчал, пораженный.
   – Господи! Как это ужасно! Все светлое, все радостное является только для того, чтобы еще мучительнее подчеркивать что-то такое страшное и неотразимое, что сразу руки опускаются и спрашиваешь себя: зачем все это, к чему жить? В этом, конечно, и утешение, что и сам не долго переживешь тех, кто прекрасен, кто дорог, близок, но зато так скучно делается от этого сознания, что готов хоть сейчас в могилу.
   – Ну, эти погребальные разговоры теперь бросьте, потому что идет Лизочка.
   Елизавета Андреевна взошла по ступенькам, держа в руках нарезанные цветы. Она подошла к Карташеву и, откинув голову, показала ему розы, гвоздики, левкои.
   Карташев восторженно смотрел на Елизавету Андреевну, тоже со стыдливым выражением смотревшую на него.
   – Ах, если бы я был художником, я бы так и написал вас с цветами. Я написал бы вас в ста видах и составил бы себе этим одним и громадное имя, и состояние.
   – А все-таки и состояние? – не пропустила Марья Андреевна.
   – Да, конечно, и состояние. Я не денег хочу, но я хочу могущества, хочу сознавать, что я все могу, а без денег этого не будет.
   – Э, стыдно, бросьте. Когда человек только начинает думать о деньгах, он уже пропал.
   – С этим я согласен, и никогда я об них и не думаю, но как-то так уверен, что в один прекрасный день у меня вдруг появятся миллионы, и столько миллионов, сколько я захочу.
   – Для чего?
   – Не знаю. Во всяком случае, не для себя. Этот месяц я жил жизнью дикаря и счастливее никогда себя не чувствовал.
   – И покамест так будете жить и будете счастливы.
   Карташев кончил, и Марья Андреевна сказала ему:
   – Брат вас просил приехать в управление. Вы знаете, где оно?
   – Нет.
   – Всякий извозчик знает. Я пошлю сейчас за извозчиком.
   Марья Андреевна ушла, а Елизавета Андреевна принялась внимательно составлять букет.
   – Вы венок себе сплетите, – предложил Карташев.
   – Когда я умру, вы мне сплетите!
   – Когда вы умрете, тогда все мы сразу, весь свет умрет, и некому будет плести венки.
   Она тихо засмеялась и еще внимательнее принялась за букет.
   – Когда у вас денег будет много, – голос ее глухо звучал из-за цветов, – тогда устройте дворец. И в этом дворце пусть рассказывают блестящие сказки, не похожие на жизнь. Или только сказки жизни, той, которая будет когда-нибудь не там, на небе, а здесь, на земле. Для этих сказок есть уже храмы…
   Она остановилась и смотрела, спрашивая, немного испуганно, своими прекрасными глазами на Карташева.
   – Всякого другого, кто бы это сказал, я бы иначе слушал. Но чувствую, что вы сказали мне самую свою сокровенную мечту. И, конечно, – вы можете верить или не верить мне, – но если у меня когда-нибудь будут действительно миллионы, я выстрою такой дворец. А над входом этого дворца будет жемчугом выбито «Богине любви», и под этой надписью будете вы с цветами в платье. У меня сестра была, Наташа…
   – Я ее знала…
   – Она на вас похожа, но… без ваших горизонтов. Она запуталась в религии, как и Зина. Мать их запутала. Но она из такого же теста. Я и ее портрет помещу у входа в замок. Только будут женские портреты, и именно таких женщин.
   – Поместите и Корде… которая убила Марата…
   И в лице ее вдруг появилось странное сочетание нежной прелести глаз с чем-то хищным, сверкнувшим в улыбке белоснежных мелких и острых зубов.
   – Ну, извозчик готов, – сказала, входя, Марья Андреевна.
   Управление занимало большой двухэтажный, плохо устроенный, плохо ремонтированный, какой-то полицейский дом. Штукатурка на стенах обвалилась, на потолках растрескалась и грозила упасть на головы, полы рассохлись, и половицы так и ходили под ногами.
   В громадной зале, где прежде, вероятно, веселились и танцевали, теперь стояли ряды столов с чертежами и торчавшими над ними головами чертежников.
   Как в муравейнике, кипела работа в обоих этажах.
   Толстый главный инженер, тот, который принял Карташева на службу, не видимый ни для кого, заседал в одной из нижних комнат.
   Пахомов был его помощник и начальник технического отделения.
   Помощником его был инженер Борисов, полный, большой, с большими, умными и добродушными и лукавыми глазами. Он был красив, с густыми русыми волосами, лет тридцати.
   Младший Сикорский, представляя ему Карташева, захотел было сказать несколько лестных слов о своем помощнике. Борисов, со своей пренебрежительной манерой, немного заикаясь при начале каждой фразы, махнул рукой и сказал:
   – Знаем, все знаем уже и просим вас больше не беспокоиться по этому предмету.
   – Кстати, – обратился он к Карташеву, – тут на вас ссылается машинист Григорьев, говорит, что вы ездили у него кочегаром. Дельный он господин?
   – О, очень дельный.
   И Карташев одушевленно стал характеризовать Григорьева.
   – По тракции у нас пока никого еще нет…
   Борисов позвонил и сказал вошедшему курьеру:
   – Позовите машиниста Григорьева.
   – Григорьев! – крикнул в коридор курьер и пропустил его в комнату.
   Вошел приземистый, с большим красным носом, с загорелым лицом, пожилой человек в пиджаке. Входя, он усердно вытирал цветным темным платком лившийся по его лицу пот. Ему было, очевидно, невыносимо жарко в его пиджаке из толстого кастора, таких же штанах и жилетке.
   Увидев Карташева, он и радостно и нерешительно кивнул ему головой.
   – Здравствуйте, – весело поздоровался с ним Карташев, горячо пожимая его руку. – Как поживаете?
   – Да вот, нос все лупится, – угрюмо ответил Григорьев.
   – Ну вот, – обратился к машинисту Борисов, – инженер…
   Он показал на Карташева.
   – Ого… – довольно перебил его Григорьев.
   – …дал о вас блестящую аттестацию…
   – Я же говорил вам, – перебил его опять Григорьев.
   – …и мы принимаем вас на службу.
   – Ну, вот и слава богу. А то так, – обратился он к Карташеву, – нашего брата гоняли: ты, говорят, только испытанный кочегар, в школе не был – не ученый.
   – Жалованье сто рублей, а поверстных и премии то же, что и на Одесской дороге.
   Григорьев, все вытирая пот, кивнул головой.
   – Завтра приходите сюда получить подъемные и инструкцию.
   Григорьев опять кивнул головой, тяжело подошел к Карташеву, – протянул ему руку и, подмигнув добродушно, сказал:
   – Инженер?
   – Как ваша дочка поживает?
   – Тут, тоже с нами: куда ж ее денешь? И Лермонтов с нами. Помните, тот, что вы мне подарили. И старый есть. Что не хватало – я списал с нового и вставил. Старый читаю по будням, а новый по воскресеньям. Дочка так и знает уж, так и готовит мне. Заходите, если не побрезгаете.
   – А где вы живете?
   – Да покамест тут в одном заезжем дворе устроились. Нет, уж лучше я сперва квартиру найду: увидимся еще, а покамест прощайте.
   – Дочке вашей Анне Васильевне кланяйтесь.
   – Ишь, помните все-таки… – кивнул головой Григорьев, скрываясь в дверях.
   Прощаясь с Карташевым, Борисов ласково и серьезно сказал ему:
   – Часа в четыре сегодня не придете чайку напиться?
   – С удовольствием, – ответил Карташев и записал его адрес.
   – Ба, ба, ба! – встретил Карташева угрюмо-приветливо Пахомов, со своим обычным широким размахом руки. – Кого я вижу. Кончили?
   – Кончил, Семен Васильевич.
   – Наврал? – показал Пахомов на младшего Сикорского.
   – Нет.
   – Ну, и отлично. Вы знаете уже, конечно, что вы у него помощником.
   – Знаю, от души благодарю и употреблю все усилия…
   – Не сомневаюсь.
   – Я сейчас с ним поговорю о вашей поездке в Одессу, – шепнул Сикорский Карташеву, – а вы пока идите в кассу и получайте свои деньги.
   Карташев получил всего тысячу триста рублей и, в ожидании Сикорского, подсчитывал свои капиталы. Итого у него теперь – две тысячи триста рублей, то есть на триста рублей больше того, что он привез с собой месяц назад. А могло бы быть три тысячи триста рублей. Из этой тысячи двести рублей ушло на рабочих, триста с мелочью украдено из портфеля сегодня ночью, около пятисот взял Сикорский. Ну, двести на рабочих не жаль, а восемьсот могло бы быть в кармане. Сколько подарков он мог бы накупить на эти деньги матери, сестре, брату!
   Он стал думать о том, что подарить, когда пришел Сикорский.
   – Вас зовет главный инженер. Вас отпускают и дают вам письмо к инженеру Савинскому, главному поверенному Полякова, который теперь в Одессе.
   – Ну, здравствуйте, – встретил его главный инженер в своем кабинете, сидя в широком кресле за большим столом.
   Главный инженер был все такой же толстый. Очевидно, изнывая от жары, он сидел в одной рубахе из чесунчи, уже довольно грязной или казавшейся такой, потому что рубаха была покрыта обильными пятнами пота.
   – Присаживайтесь!
   Карташев пожал через стол широкую пухлую руку Данилова и смотрел в прищурившееся, ласковое лицо инженера.
   – Ну, что же, наладились? Не так черт страшен, как его малюют? И все дело наше легче ремесла сапожника, была бы только охота. Вот это письмо передайте, пожалуйста, Николаю Тимофеевичу. Он живет в Лондонской гостинице, знаете, на бульваре? Кланяйтесь ему, расскажите, что знаете, и ответ привезите.
   Когда Карташев уже откланялся, Данилов сказал ему:
   – Кстати, ведь ваши вещи у меня. Вы где здесь остановились?
   – Пока еще нигде.
   – Останавливайтесь у меня. Вещи ваши так и лежат в отдельной комнате, там и живите.
   Карташев начал было говорить, что стеснит его, но Данилов перебил:
   – Если бы стеснили, то и не звал бы вас. Я один в пяти комнатах. И обедайте у меня.
   Карташев поблагодарил и вышел.
   Вместе с Сикорским они возвратились на дачу обедать. Когда Карташев рассказал за столом о своем свидании с главным инженером, Петр Матвеевич воскликнул:
   – О-го! В гору идет человек; надо выпить…
   – Это очень важно, что вы теперь познакомитесь с Савинским; это гога и магога всего поляковского дела. Я четвертый год у Полякова работаю, а Савинского и в глаза не видал.
   – Он наш инженер?
   – Ваш, но умный. Умнее всех остальных ваших инженеров, за исключением Данилова, всех вместе взятых. Если понравитесь ему…
   Сикорский покачал головой.
   – Понравится, – махнула рукой Марья Андреевна и рассмеялась.
   – Ну, нет, это не дамы, – сказал старший Сикорский.
   Старший Сикорский как будто чувствовал себя не совсем в обычной тарелке.
   – Не дамы? – огрызнулся Петр Матвеевич. – А Данилов, у которого он жить теперь будет? А Пахомов? А Борисов, который на чай уже позвал его? Борисов порядочная колючка… Пахомовым вертит. – Петр Матвеевич махнул рукой и весело сказал: – Понравится и Савинскому, уж видно, что пролаза. Ну, за нашего пролаза…
   Обед прошел весело. Карташев разошелся и рассказывал про себя всякие свои похождения.
   Иногда, чувствуя, что надо усилить эффект, он прибавлял что-нибудь, особенно в комическую сторону.
   Благодарная аудитория не оставалась в долгу, все весело смеялись, а веселее всех, до слез, по-детски, смеялась Елизавета Андреевна.
   В три часа Карташев начал прощаться.
   – Куда же вы так рано? – спросила Марья Андреевна.
   – Я хочу сперва заехать на квартиру Данилова, немного одеться, уложить и приготовить вещи, а оттуда поеду к Борисову.
   – А оттуда к нам?
   – Конечно!
   – Вы успеете еще поужинать с нами. Поезд идет только в двенадцать часов ночи.
   Пять комнат Данилова – тоже в каком-то необитаемом доме – были почти пусты.
   В комнате Карташева стояла кровать, неокрашенный деревянный столик, такая же табуретка с простым умывальником, и на полу лежал его чемодан, покрытый толстым слоем пыли.
   Карташев раскрыл чемодан, стал искать свой черный сюртук и не нашел его там.
   Данилов, уже выспавшийся, в одной рубахе без подштанников, босой, заглянул к Карташеву в комнату.
   – Вы что ищете?
   – Да вот не знаю, куда девал свой сюртук…
   – Семен! – крикнул Данилов.
   В коридоре показался заспанный угрюмый человек.
   – Сюртук инженера не видал?
   Семен, отгоняя мух, сонно махнул головой с шапкой густых волос, подумал немного и безучастно ответил:
   – Не видал.
   Данилов ушел к себе, а Карташев, убедившись, что сюртука нет, начал запирать чемодан.
   – Это не ваш сюртук? – спросил Карташева Данилов, появившись в дверях и держа что-то очень грязное и замазанное в руках.
   Карташев сперва отказался было, но, всмотревшись внимательно, сказал:
   – Нет, мой!
   – Под кроватью у меня был, – сказал, уходя, Данилов.
   В дверях появился Семен и все тем же безучастным голосом сказал:
   – Давайте почищу.
   – Так вот что, пожалуйста, Семен. Вы его почистите и уложите в чемодан и заприте его. Я сегодня еду в Одессу и перед поездом в половине двенадцатого зайду. Постойте еще… – Карташев слазил в карман, достал трехрублевую и передал ее Семену.
   Затем, взяв шляпу, стараясь быть незамеченным, юркнул в коридор, а оттуда на улицу, где ждал его извозчик. С извозчиком он уже подружился, и теперь извозчик, молодой веселый парень из великорусов, фамильярно спросил его, взбираясь на высокие козлы своего фаэтончика:
   – Ну что, потрафил в аккурат?
   – В аккурат.
   – Скоро вы!
   Железный, точно весь из бубенчиков, экипаж загрохотал по мостовой, и, разговаривая, и извозчик и Карташев должны были кричать чуть не во все горло.
   У Борисова обстановка была иная.
   Белый одноэтажный домик опрятно выглядывал из маленького скромного садика. Только по ограде росли в нем деревья, а остальное пространство было занято огородными грядками клубники.
   И внутри домика в маленьких комнатах было сравнительно чисто.
   Сам хозяин сидел с книгой за столом на большой террасе, выходившей в сад. На столе уже кипел самовар. Хозяин был тоже только в рубахе. При входе Карташева он положил на стол книгу и, здороваясь, спросил:
   – Прикажете одеться?
   На просьбу оставаться так он сказал:
   – Ну, тогда и вы снимайте ваш пиджак. Постойте, постойте…
   Борисов внимательно всмотрелся в пятно пиджака и сказал добродушно, заикаясь:
   – А ведь я сейчас городового позову: пиджак-то этот Петрова.
   Карташев рассмеялся и подтвердил, что пиджак действительно Петрова.
   – Ну, повинную голову и меч не сечет. Снимайте и садитесь. Чаю хотите?
   И, наливая Карташеву чаю, он говорил:
   – Вот, как видите, так и живем. Захочется огурца, клубники, пойдешь в сад…
   Перед Борисовым лежала открытая книга. Карташев заглянул в нее и увидел, что это не беллетристика, да к тому же и написано было по-немецки. Подняв взгляд на Карташева, хозяин сказал шутливо:
   – У меня, надо вам знать, пунктик своего рода – философия. Теперь вот одолеваю Гегеля.
   Хозяин махнул рукой.
   – И сам по себе он невыносимый господин со своей тарабарщиной, а в такую жару просто нестерпимо. Спасибо, что пришли и выручили.
   Карташев вспомнил лекцию Редкина и сказал:
   – Да, повозился и я с ними. Тез, антитез, синтез, бытье, становление, небытье, диалектический метод…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 [13] 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация