А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Телепень" (страница 1)

   Николай Петрович Вагнер
   Телепень

   I

   В старое время жили-были в землях оренбургских помещик и помещица: Ипат Исаич и Марфа Парфеновна Туготыпкины.
   У Ипата Исаича было трое крепостных: мужик Гавлий, кучер Мамонт и лакей Гаврюшка.
   У Марфы Парфеновны была одна крепостная душа, кухарка Эпихария, или просто Эпихашка.
   Было у них прежде у каждого по двадцати душ, но эти души оттягал у них вместе с землицей сосед их, богатый помещик Иван Иванович Травников.
   Прежде, еще не так давно, Туготыпкин и Травников жили душа в душу, были друзьями-соседями, да поссорились, и вот из-за чего.
   Вся беда началась из-за барана. У Ипата Исаича было голов сорок овец, и овцы были наполовину русские, наполовину киргизские, с курдюками. И в особенности вышел на диво у него один баран – чернохвостый, морда губастая, рога в два заворота, шерсть косматая, кудря – до шкуры не доберешься.
   А на ту беду как раз Иван Иваныч добыл курдюковых овец. Пристал он к Ипату Исаичу:
   – Друг сердечный! Ипатушка! Продай барашка мне.
   – Друг любезный, Иванушка-свет, подарил бы тебе, да самому мне надобен баран. Погоди: осень придет, подарю я барашка тебе, какого душа изволит.
   Но был Иван Иванович с гонором и с норовом. На соседушку смотрел свысока. «Я, мол-ста, чуть не бригадир, а ты, мол-ста, кто такое?.. Голопух! – Тебе для такого друга и барана жаль отдать. Подавись, мол, им. Щучья душа!»
   – Нет, говорит, коли теперь барана не продашь, так мне и не надо-ти.
   Замолк и пожевал губами, а это уж самый дурной знак был у него. Если он губами пожует, то, значит, он крепко в обиду вошел.
   Был Иван Иванович вдовец. Жену любил крепко и схоронил молодую. Оставила она ему девочку лет пяти, и этой девочкой он жил и дышал, но и она через два года померла. Остался Иван Иваныч бобылем круглым и с горя сделался сутягой и кляузником. Тяжб у него была гибель, со всеми соседями – и ближними, и дальними. И разоренье от этих тяжб всем было немалое.
   У Ипата Исаича и Марфы Парфеновны детки не жили. Только одна и выжила дочка Нюша. Шестой годок ей шел. Живая, бойкая, Юла Ипатовна – утешение старичкам на старости.
   Кроме крепостных душ жила у них и вольная душа, только башкирская.
   Надо сказать, что земля Ипат Исаича к башкирским землям подошла. И башкиры частенько к батьке Пат-Саичу приходили в своих нуждах жалиться.
   Один раз, в морозный, крещенский вечер: стук! стук! стук! в оконце.
   Отворила оконце с молитвой Эпихария:
   – Кто, мол, тут такой?
   Вошли два башкира. Совсем обмерзли. Малахаи заиндевели. Армяки закуржевели. Старший Бахрай привел брата своего Тюляй-Тюльпеня.
   Повалился в ноги Бахрай и брат туда же за ним.
   – Сделай милость! – плачется слезно. – Добра чиловек! Пат-Саич! возьми брат мой. Совсем возьми… в батрак возьми… Землю нет… Верблюда нет… Ашать нечего… Юрта нет… Баран нет… Жена нет… девать куда нет… Сделай милость бери… Пожалиста, бери!.. – И плачет Бахрай – разливается.
   Посмотрел Ипат Исаич на Тюляй-Тюльпеня и видит – он башкир здоровенный, в плечах косая сажень.
   «Куда, мол, я его дену?»
   А Марфа Парфеновна шепчет ему: Возьми, авось не объест. Все при доме лишний человек будет…
   – А что ты умеешь? – допрашивает Ипат Исаич.
   – Все умешь… Кумыс делать умешь… Шашлык стряпать умешь.
   – А пахать умешь? – спрашивает Тюляй-Тюльпеня.
   – Лядна! Лядна!.. ашать умешь.
   – Коней пасти умешь?
   – Лядна! лядна. Коней ашать умешь…
   – Рубить дрова умешь?
   – Лядна! лядна!.. дрова курить умешь.
   – Ну! лядна!.. – говорит Ипат Исаич. – Поживешь, посмотрим. Авось что-нибудь и увидим. Оставайся, батрак будешь.
   И остался Тюляй-Тюльпень. Только сперва Эпихашка, затем Гавлий, кучер Мамон и лакей Гаврюшка, и все назвали его просто Телепнем. «Так, говорят, складней, да короче будет!»
   И стал жить Телепень у Ипата Исаича.

   II

   Сперва, как взяли Телепня, так Эпихашка принялась было его обрабатывать. Поднимет его ни свет, ни заря и заставит печку топить, и Телепень добросовестно натолкает дров, так что всю печку до верху битком набьет. Просто крысе повернуться негде.
   Придет Эпихашка, всплеснет руками. Давай ругать Телепня на чем свет стоит.
   А он слушает, ухмыляется, головой кивает и только приговаривает:
   – Лядна! Лядна!
   Раз он Эпихашку совсем огорчил.
   После обеда, на масляной, вздумала она попраздничать, а Телепня заставила посуду убирать. Принялся он, как всегда, с усердием, так что все чашки, горшки, ложки и плошки и пищат, и трещат.
   Отлучилась Эпихашка за малым делом на полминутки. Прибежала, заглянула, руками всплеснула, ахнула.
   Расставил Телепень все чашки, тарелки чинно рядком на полу, а Кидай и Ругай – два пса здоровенных, волкодавы – все это взапуски лижут; а Телепень смотрит, руки в боки, и любуется.
   – Батюшки мои! Что ты делаешь, окаянный!
   – Не замай!.. Лядна… Она лишет… чисто трет… А-яй! Больно хороша будет…
   Завыла Эпихашка, побежала к Марфе Парфеновне, в ножки кинулась.
   – Матушка барыня!.. Всю посуду нехристь опоганил… Всю псам дал вылизывать.
   И пошел дым коромыслом. Накинулись все на Телепня: зачем посуду перепортил?!
   А чем Телепень виноват?
   – У нас, говорит, добра чиловек… всегда так живет… собакам даем… собака его лижет… языком трет… А-яй чиста быват!..
   Вот и толкуй с ним.
   И сколько было с ним проказ, что и в год не расскажешь.
   Один только мужик Гавлий стоял за Телепня горой, из уважения к силище его необычайной, да из-за любви его к коням.
   – Ты, – говорит Гавлий, – животину уважь! Она тебе больше, чем человек, надо будет.
   А Телепень любил «животину». С лошадьми и спал в хлевушке. Встанет чем свет. Уж он чистит, чистит, так что несчастную лошадь точно ветром качает, до десятого поту прошибет. И в особенности любимый конь у Телепня был Гнедко. С Гнедком он постоянно беседовал по-башкирски, иной раз даже до слез договорится. Говорит, говорит и расплачется.
   А не то, так песню ему башкирскую споет. Уж он тянет, тянет, – так жалобно, что даже мужик Гавлий слушает, слушает и, наконец, плюнет с досады.
   – Ишь, поди ты! – скажет, – ажно нутро все вынудил!..
   В первую весну, как стал жить Телепень у Ипата Исаича, то послали его в поле пар пахать на Гнедке.
   Показал Гавлий, как надо пахать, и ушел. Приходит через час и диву дался. Телепень на поручни у сохи доску приладил, вожжами укрепил и навалил он на эту доску камней пудов пять, впрягся сам в соху и пашет, а Гнедко под кустиком привязан стоит, травку жует.
   Захохотал мужик Гавлий, руками всплеснул:
   – Ах ты, дурень, дурень! Что ты творишь?!
   А дурень весь как есть взмок, и пот у него с бритой головы в три ручья льет.
   – Я, добри чиловек, мала-мала пахал… Добри чиловек… Гнедко пущай отдохнет… а я за него пахал… Добри чиловек!
   Хохотал, хохотал мужик Гавлий.
   – Ну! – говорит, – башкирское чучело. Давай вместе пахать. Ведь ты все равно, что скот. А?
   И начал Гавлий пахать на Телепне, сбросил камни, взялся за поручни.
   – Ну! ну! пошла, башкирска чучела!
   И пошел Телепень пахать. Пахали, пахали, до полдень чуть не полдесятины вспахали. Вот так «башкирское чучело»!
   И с этих самых пор Телепень каждую весну и лето вперемежку с Гнедком, вместе с Гавлием и пахал, и орал, и боронил поля Ипата Исаича.
   Сам барин и барыня и все соседи ближние и дальние приходили и приезжали, ахали и дивовались, как мужик Гавлий на «башкирском чучеле» землю пашет.
   Один раз, осенью, заставили Телепня навоз убирать, на поле вывозить. Он не только навоз весь счистил, но и землю под ним до самого сухого места всю выскреб и все на поле свозил.
   Приходит Эпихашка: где коровы? где барашки? чуть из земли видны. Глядь! Они в яме стоят. Во всю длину сарая Телепень вырыл под ними громадную яму.
   – Ах ты, дурень, дурень! – накинулась на него Эпихашка. – Хоть бы догадался, дурень, нам к избе навозу навозить. Стены бы прикрыл. Все зимой, чай, теплей бы было… А он, гляко-сь, и навоз, и землю, все на поле стащил.
   – Лядна! – говорит Телепень.
   Просыпается на другой день Эпихашка.
   – Что это, батюшки, на кухне-то как темно!.. Петухи давным-давно пропели, а свету нет как нет.
   Вышла на двор и руками всплеснула.
   Телепень всю избу и окна навозом закрыл. Целых два воза на себе с поля притащил и укутал всю избу.
   – Ах ты, бритая башка! Как же мы будем жить-то целую зиму впотьмах.
   – Зачем впотьмах… нет впотьмах… Ти, душа моя… лючина жги… светле будет.
   – Тьфу! окаянный.
   И заставила Эпихашка Телепня навоз очищать, окна мыть. Только с первого же раза, как принялся он мыть окна с усердием, так два стекла чистехонько высадил.

   III

   Когда Иван Иванович и Ипат Исаич были еще друзья, то Иван Иванович нередко потешался над силой Телепня.
   – Ну! Телепень, разогни подкову.
   – Лядна.
   И сейчас притащит подкову. Телепень возьмется за нее обеими ручищами, и подкова затрещит и хрястнет пополам.
   Притащат другую подкову. Телепень возьмет ее в лапу, так что и подковы самой почти не видно, нажмет, и подкова хрустнет.
   – Эка силища! – дивятся все.
   В прежнее время, когда дружно жили друзья, то почитай каждый вечер или Иван Иваныч сидит у Ипата Исаича, или он у Ивана Иваныча. Праздники непременно вместе. Рождество, Новый год, Пасху всенепременно Иван Иваныч встречал и провожал у Туготыпкиных. Иногда и ночует и живет по целым неделям. И, действительно, что ему было делать дома одинокому? Одурь возьмет. Походит, походит по залам, посвистит, и в восьмом часу вечера, вместе с птицами, заляжет спать.
   У Ипата Исаича для Ивана Иваныча была даже особая горенка, угловая, с большим окном прямо в сад. А сад был большой у Ипата Исаича. В нем и яблони, и груши, и большие клены татарские и липы древние шатрами раскинулись. И за всем за этим вдали видны ковыльные степи башкирские.
   Но больше всего привлекала Ивана Иваныча в семью к Ипат Исаичу пятилетняя Анюша. Напоминала она ему его собственную Анюшу, а с ней и семью и все, что потерял человек.
   Тихо, пусто, мрачно стало все в душе Ивана Иваныча после смерти его девочки, точно в темном гробу у бобыля-покойника. И если бы другое время случилась такая оказия, что Ипат Исаич обидел отказом в подарке, на который друг закадышный напрашивался, то все бы обошлось смехом да шуткой – а тут, на-поди, и разошлось, и расстроилось.
   Как началось дело, как получил Ипат Исаич первый вызов от уездного бузулукского суда, так он глазам не верил, а с Марфой Парфеновной чуть даже удар не сделался.
   Съездил Ипат Исаич в Бузулук и узнал, что почти вся его вотчина к соседу отошла, «так, мол, суд решил; можете, мол, подавать на апелляцию».
   Пробовал Ипат Исаич и на апелляцию подавать и даже сам в Оренбург съездил, но ничего у него не вышло.
   Тяжелое было это время для Ипат Исаича. И похудел, и поседел он, и даже думал Телепня на все четыре стороны отпустить, но Марфа Парфеновна упросила.
   – Оставь, Ипаша, что в самом деле, есть еще кусок хлеба, с голоду не помрем, а парню деваться некуда.
   Пережил этот лихой год Ипат Исаич с семьей и потихоньку помирился с своей участью.
Чтение онлайн



[1] 2

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация