А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Ицка и Давыдка" (страница 1)

   Николай Гарин-Михайловский
   Ицка и Давыдка

   I

   В одном из тех кварталов Одессы, в которых дома сверху до низу набиты евреями, жили два друга – Давыдка и Ицка.
   Дом, в котором жили друзья, выходил на улицу длинным глухим забором. Самое жильё – грязное и серое, с навесом, было расположено внутри двора, в заднем углу его. Двор утопал в грязи, и только ряд кое-как положенных где досок, где камней, спасал обитателей от риска по пояс завязнуть в непролазной, покрытой каким-то зеленоватым слоем, грязи.
   Но ни эта грязь, ни это зловоние не отравляли существование друзей. Как истые философы, они даже не замечали её, как не замечали такой же грязи ни в своих квартирах, ни на своих ногах, как не замечали того пуху, который в изобилии покрывал их грязную одежду, бороду, волосы, шапки…
   Ицка был мужской портной, Давыдка – дамский.
   Их квартиры были одна против другой. В каждой, состоявшей из двух комнат, всякого населения, начиная с коростой покрытых детей и кончая подслеповатыми, с загнившими глазами, старухами, было битком набито.
   В передней комнате каждого из друзей была мастерская, т. е. стол, стул, на котором сидели Ицка сам, а за Давыдку наёмный подмастерье. Сам Давыдка хотя и держал в руках всё нужное для работы, а именно материал, нитку и иголку, хотя и сдвигал самым энергичным образом свою шапку на затылок, но в сущности ничего не делал, и его звонкий голос ни на мгновение не уступал всему остальному хору голосов обитателей его квартиры.
   Со стороны можно было бы подумать, по соединённому гвалту, что идёт ссора насмерть, но благодушные, удовлетворённые лица обитателей свидетельствовали, что это только свойственная этой расе манера говорить.
   В квартире Ицки, напротив, царила какая-то гнетущая тишина. Ицка был нем, как рыба, и с утра до вечера, не разгибая спины, корпел над работой: только и видно было, как мелькала усердная иголка, то пришивая новую яркую латку на затасканное сукно, то восстановляя согласие между двумя половинками рассорившихся штанов.
   В сущности и Ицка и Давыдка ничего не имели, кроме изобильного количества грязных, гнилых подушек и пуховиков, из которых, при малейшем прикосновений, пух разлетался во все стороны. Тем не менее, Давыдка считал себя в сравнении с Ицкой богачом. И Ицка признавал это, благоговел перед могуществом Давыдки и был твёрдо убеждён, что без Давыдки он бы совсем пропал, хотя из страха возможного злоупотребления и скрывал тщательно это своё убеждение от друга под непроницаемым покровом своего молчания. Но Давыдка и без Ицки понимал значение своей дружбы с Ицкой и нередко запускал бесцеремонную руку то в Ицкину табакерку, то в Ицкин карман за 2 к. на свечку, без которой вечером работа совсем стала бы. Ицка кряхтел, но терпел, как терпел он всё, что только кому-нибудь угодно было, чтоб он терпел.
   Однажды, когда Давыдка, по обыкновению, всё собирался приняться наконец за работу, а Ицка без устали работал, пришёл от пристава вестовой – он же кучер и дворник, угрюмый, неповоротливый хохол Андрий.
   Андрий сперва заглянул к Давыдке, осторожно кашлянул и тогда уже вошёл в комнату.
   Кивнув дважды головой, Андрий проговорил: – «здоровеньки булы», – пожал руку Давыдки и сел на скамью.
   – Здравствуй, Андрий, – сказал не без достоинства Давыдка и хотя его очень подмывало поскорее узнать зачем пришёл Андрий к нему, но зная, что от Андрия всё равно раньше, чем его час придёт, ни одного слова не выудишь, решил пополнить этот мёртвый промежуток чем-нибудь таким, что помогло бы, как колёсам дёготь, легче шевелиться языку Андрия.
   – Горилки хочешь?
   Андрий подумал, заглянул в дальний угол, вскинул глазами на Давыдку, и решив, что нет ему основания не выпить, ответил нерешительно:
   – Та хиба ж що выпить?
   Давыдка достал тёмный от грязи графин, такую же рюмку и, поместившись перед Андрием так, чтобы аромат горилки попадал ему прямо в нос, стал осторожно цедить, придерживая пальцем какой-то выбивавшийся из графина мусор.
   Андрию никакого дела не было ни до грязной рюмки, ни до пальца Давыдки, зато аромат горилки Андрий с удовольствием вдыхал в себя, смакуя заблаговременно предстоящее удовольствие.
   То, что Давыдка наливал тихо, не спеша, с толком, чувством и расстановкой, не только не раздражало Андрия, но напротив убеждало его, что Давыдка хороший и толковый жид, который знает обхождение с людьми, с которым можно приятно и не спеша помолчать, подумать, а то даже и обмолвиться каким-нибудь словом.
   Все эти мысли черепашьим шагом ползли в голове Андрия, пока Давыдка цедил, а Андрий водил глазами вокруг, причём начальной точкой окружности были глаза Андрия, а противоположной – губы Давыдки, которые он так аппетитно подбирал в себя, что у Андрия от предстоящего удовольствия уже начинало печь в серёдке.
   Когда Давыдка наконец налил, он и тут ещё не сразу подал, а проговорив: «почикай трошке, я оботру рюмку», начал вытирать подозрительное место краем фалды своего не менее подозрительного сюртука.
   Это внимание очень польстило и тронуло Андрия, и он уже заёрзал и прокашлялся, чтоб попросить Давыдку не утруждать себя излишними беспокойствами, и даже начало фразы уже стало сползать с его языка:
   – Та вже…
   Но Андрий вовремя сообразил, что во-первых Давыдку он всё равно не остановит от желания оказать ему любезность, а во-вторых всем и без того было совершенно ясно, что в таких случаях должно говориться.
   Одной рюмки оказалось не достаточно, впрочем, чтоб раскачать Андрия, и Давыдка терпеливо повторил приём.
   После этого Андрий сообщил, что Давыдку и Ицку требует пристав и, посидев «ещё трохи», поднялся наконец нехотя с насиженного уже места, на котором он заседал таким «чиловиком», каким сам себя считал.
   Выйдя от Давыдки, Андрий прежде всего вспомнил, что «заборився», что пристав «як скаженный» напустится на него за это.
   «Не покладая рук роблю, – размышлял разогретый водкой Андрий, идя по улице – хоть ты що… Як тый скаженный лае, лае… неначе ни чиловик, а собака… Тьфу! Бодай тебе гадюка съила!»
   И Андрий, плюнув, так энергично зачесал свой затылок, что шапка его совсем съехала ему на глаза.
   – Дядьку Андрию! – весело взвизгнула у кабака с подобранным подолом краснощёкая Оксана.
   И Оксана, хлопнув ладонями, взявшись в боки, заступая нога за ногу. припевая с повёрнутой к Андрию головой:

Напилася горилочки,
Наилася маку, —

   ловко прошлась пред Андрием.
   – О-тож бисова баба, – проговорил Андрий, в приятном недоумении продолжая почёсывать затылок и соображая, что из всего этого может выйти.
   Оксана не долго держала его в неизвестности.
   – Ходыж мо! – энергично заворотила она и, толкнув Андрия в двери кабака, сама скрылась за ним.

   II

   Давыдка, выпроводив Андрия, накинул пальто и юркнул в квартиру Ицки.
   Друзья горячо заговорили на своём жаргоне. Собственно говорил Давыдка, а Ицка только вставлял слова, не переставая шить.
   Когда Давыдка, наконец, смолк, Ицка, положив свою работу на стол, всунул иголку в борт своего сюртука и встал.
   У Ицки была длинная талия, и были очень короткие ноги, так что, пока он сидел, он производил впечатление высокого человека, когда же встал, то превратился в такого же маленького человека, как и Давыдка, но с тою существенною разницею, что Ицка был мешковат и неуклюж, а Давыдка был проворен и сложен безукоризненно. Лицом друзья тоже не были похожи. Ицка был грязный брюнет с седеющими прямыми волосами. Давыдка был кучерявый, с массою русых нечёсаных волос, блондин неопределённых лет. У Ицки была чёрная густая борода лопатой, у Давыдки – рыжая, жидкая, торчавшая клином. Глаза Ицки чёрные мрачно и безжизненно смотрели в себя; глаза Давыдки голубые, какие-то бесцветные, мало занимались собою, сверкали жизнью, практической смёткой, хотя, в то же время, и не лишены были некоторой мечтательности и доброты.
   Ицка натянул своё продырявленное пальто, и друзья вышли.
   Мимоходом Давыдка ещё раз юркнул к себе, при чём сразу вызвал целый гвалт, который только тогда затих ему вслед, когда он исчез за калиткой.
   На улице Давыдка весело шёл, беспечно предаваясь наблюдениям праздного туриста. До всего ему было дело. Он заглядывал в каждую встречную телегу, останавливал каждого еврея, и громкое «гир-гир» неустанно неслось по улице.
   Ицка шёл сосредоточенно, молчал и всё думал, думал и думал.
   О чём?
   Вероятно о чём-нибудь таком, что не поддавалось никакому ясному определению, но что не радовало, а угнетало, и что тоскливо и неясно замирало в его удручённом взгляде.
   – Ширлатан ты, сволочь!
   Так разразился Давыдка, получив увесистый толчок от пробегавшего мимо подростка.
   – Ах ты жидюга проклятая!
   И подросток, уже отбежавший было, повернул опять назад с самыми решительными намерениями.
   – Гвулт! – закричал Давыдка и, распустив фалды своего пальто, с поднятыми руками, пустился от подростка наутёк.
   Подросток давно уже прекратил преследование и исчез, продолжая свою дорогу, а Давыдка всё ещё не мог прийти в себя от нервного возбуждения и всё оглядывался, всё говорил:
   – Ширлатан… сволочь…
   Пустив, наконец, ещё одно звонкое ругательство, Давыдка сразу предал всё дело забвению и, успокоившись, опять «загиргиркал» с Ицкой.
   Друзья повернули в большую чистую улицу и скоро подошли к красивому дому.
   Они вошли через калитку в чистый двор, где сейчас же на них бросилась цепная собака, и хотя она была на крепкой цепи, но у неё были такие белые длинные зубы, такой красный язык, она так прямо в голову лаяла «гав-гав», что друзья невольно вздрогнули, а Ицка поспешно, на всякий случай, стал за Давыдку.
   В таком виде друзья, не сводя глаз с собаки, пробрались осторожно к чёрному ходу, где и скрылись, поспешно захлопнув за собою дверь.
   В большой столовой, куда ввели Ицку и Давыдку, благодушно сидели после обеда толстый пристав, его толстая жена и двое подростков детей: гимназист и гимназистка.
   На соседнем столе лежали материи: трико стального цвета и шерстяная, светло-жёлтого.
   – Послушай, Давыдка, и ты, Ицка, – проговорил пристав и остановился, чтоб выпустить со свистом сквозь зубы приятную отрыжку от гуся с кислой капустой, – вот это и это, – при чём пристав небрежно ткнул пальцем, – на платье к пасхе сыну и дочке.
   – К пасхе-е? – озабоченно спросил Давыдка и стал что-то тихо соображать.
   Ицка покосился на Давыдку и тоже, подняв голову, вперив глаза в потолок, стал шевелить губами.
   – Мало времени, – проговорил Давыдка.
   – Мало времени, – повторил Ицка.
   – Как мало? Две недели?
   И пристав, нагнув немного голову, опять с лёгким свистом пропустил сквозь зубы новую отрыжку.
   Давыдка не отвечая, обратился на родном наречии к Ицке.
   – Ну только, пожалуйста, вы уж свои разговоры оставьте. Меня ведь не проведёшь.
   Брови пристава внушительно чуть-чуть сдвинулись.
   – Хорошо, можно… – поспешил Давыдка.
   – Можно, – кивнул головой Ицка.
   Начался торг.
   Мать с дочерью атаковали Давыдку, а отец с сыном – Ицку.
   Давыдка стойко выдерживал натиск. Прежде всего он начал с видимым удовольствием с того, какое это должно быть платье.
   – Из этой материи можно сделать такое плать-е…
   Давыдка от умиления нежно поднял руки и показал слушавшим его дамам свои ладони. И хотя на маленьких грязных руках Давыдки, ладонями вперёд, ничего особенного кроме скромно выглядывавших длинных грязных ногтей не было, тем не менее сладкие приятные перспективы охватили 14-летнюю кокетку.
   – Такое плать-е… У губернаторской дочки такого не будет…
   Так как чего-то в роде этого именно и желалось засверкавшим глазкам кокетки, то Давыдка и хотел продолжать в том же роде и уже открыл было рот, но приставша бесцеремонно перебила его:
   – Ну, там какое будет, ещё увидим… говори цену?
   – Цену? – быстро спросил Давыдка и задумался.
   – Вам как, барышня? гладко, чи может складки тут?
   Давыдка целомудренно потряс рукой около своей груди.
   – Складки дороже… – убеждённо кивнул головой Давыдка. – Тце! Что я вам скажу-у? Сделаем мы самую последнюю моду… Вы думаете Давыдка не знает последнюю моду? Давыдка всё знает…
   – Всё? А где Сандвичевы острова? – весело рассмеялась гимназистка.
   Давыдка смотрел на барышню лукавыми глазами.
   – Барышня учёная… умная… Дай Бог ей ученье хорошо кончить… хорошего мужа найти…
   – Не всё, значит, знаете?
   – Что Давыдка? У Давыдки свет закрытый… Давыдка знает своё дело, покамест его за ноги не потащут на кладбище…
   В то время, как так легко и весело искусный Давыдка достигал цели и успел настоять, почти ничего не спустив с назначенной цены, и оставить дам в приятном убеждении, что хоть дорого да хорошо будет, Ицка совершенно не сумел удержать своей позиции.
   Он решительно не мог противиться натиску грозно собиравшихся бровей пристава. Он соображал, что если помириться на цене, предложенной приставом, то за вычетом приклада и подкладки ему почти ничего не остаётся за труд. Собравшись с духом, он уже собирался развести руками и сказать убеждённо: «Никак невозможно», – как вдруг гимназист, глядя на его растерянную фигуру и вспоминая постоянные неудачи Ицки фасонисто сшить, тоскливо проговорил:
   – Опять испортит всё.
   Это замечание повергло Ицку в такой страх, что отберут уже находившуюся в руках работу, что он, забыв все расчёты, тоскливо проговорил: «Ей-Богу же, панычику, не испорчу», и поспешно согласился на цену пристава.
   Но даже и эта бледная попытка успокоить возымела своё действие: мечты гимназиста окрылились, и пред ним весело засверкал предстоящий праздник, а на нём он в своём нарядном костюме.
   Когда портные ушли, напутствуемые строжайшим внушением не опоздать к назначенному сроку, пристав, барабаня пальцами по столу, проговорил, обращаясь к жене:
   – Чёрт их знает! Только жид может так дёшево работать! Как они умудряются…
   Пристав поднял плечи, опустил их назад, встал и, вздохнув, отправился к себе.
   Приставша не могла похвалиться, что скрутила Давыдку и в душе была недовольна и собой и Давыдкой и утешалась только тем, что на будущее время подыщет более дешёвого портного.
* * *
   Дома Ицку ждало неприятное осложнение.
   Маленькому Гершке, его старшему от второй жены сыну (с первой Ицка был в разводе) влепил в самый глаз камень какой-то мимо бежавший сорванец.
   Теперь вместо глаза у Гершки торчал уродливо вздутый волдырь, за которым самый глаз так спрятался, как будто его никогда и не бывало.
   На Ицку грустно смотрел единственный глаз лежавшего почти в беспамятстве Гершки.
   Сердце Ицки тоскливо сжалось.
   – Что делает ширлатан?! – только и проговорил он, мрачными глазами уставившись в сына.
   Он осторожно попробовал раздвинуть опухоль, чтоб убедиться цел ли глаз, но Гершка запищал так жалобно, что Ицка оставил свой осмотр, ничего не выяснив.
   Покачав ещё раз головой, вздохнув от глубины души, Ицка молча принялся за работу.
   Добрую половину ночи Ицка шил, постоянно прислушиваясь к Гершке, который всё метался и стонал в лихорадочном сне. И каждый раз Ицка отрывался от работы, мрачно несколько мгновений смотрел пред собой, качал головой и тяжело вздыхал.
   – Ширлатан, – тоскливо шептали его губы.
   Наконец усталость взяла верх, и Ицка, потушив свечку, не раздеваясь, прилёг возле своей Хайки на свободный клочок грязного пуховика. Он долго ещё ворочался, – его кусали несносные блохи, клопы и ещё какие-то потайные зверьки. Руки, не успевая, проворно перебегали с одного места тела к другому. Наконец он уснул так же как и Давыдка, который давным-давно видел третий сон, застыв над ним с блаженной беспечной физиономией, с широко раскрытым ртом.
Чтение онлайн



[1] 2

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация