А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "«Мессершмитты» над Сицилией. Поражение люфтваффе на Средиземном море. 1941-1943" (страница 8)

   Он снова прервался и задумчиво смотрел перед собой, как будто ища решение. Я использовал эту возможность, чтобы направить разговор на предмет, которого мы мысленно избегали с самого начала беседы.
   – Господин генерал-майор, я хочу сообщить вам, что мои командиры групп собираются предложить себя для суда трибунала. Они говорят, что вы не можете выбрать одного труса в группе, бросая игральные кости, поэтому настаивают, что судить должны именно их.
   Я собирался добавить несколько горьких комментариев, но он прервал меня энергичным жестом:
   – Я же абсолютно ясно сказал вам, что вы не должны предпринимать никаких действий! Боевое донесение произвело хорошее впечатление в штабе флота. Его командующий делает все возможное, чтобы рейхсмаршал отменил свой приказ.
   – Господин генерал-майор, все равно он не сможет стереть это как обычный карандаш. Пилоты переживают горькую обиду и чувствуют себя оскорбленными. Сейчас вы высказали мысль относительно численно превосходящего противника, с которым мы сталкиваемся каждый день. Я уверен, что мы можем восполнить недостаток численности только превосходящим качеством, объединенным с соответствующей решимостью продолжать борьбу. Но наши истребители уже не лучше самолетов союзников. Вы по себе знаете, по ходу боев над Англией, что этот маятник обычно качался в зависимости от того, наши ли собственные самолеты или машины врага имеют преимущество в каждый конкретный момент. Этого больше не происходит; прошло много времени с тех пор, когда мы имели преимущество. Когда в апреле прибыл сюда с Восточного фронта, чтобы снова вступить в схватку с британцами после двух лет боев с плохо обученным и в техническом отношении более слабым противником, я был вынужден с горечью осознать, что в игре в «кошки-мышки» над Североафриканской пустыней роли полностью поменялись. Абсолютно ясно, что «мышки» теперь мы.
   – Я знаю, что вы хотите сказать, – ответил генерал тоном, который показывал, что он понял. – Но в операциях истребителей, проводимых умело и точно, удача и успех все еще на нашей стороне.
   – Но, господин генерал-майор, люди не машины! Большинство пилотов уже давно достигли предела своих возможностей. Я подразумеваю, что наступает стадия, когда приказы не могут заменить моральных качеств.
   – Что вы имеете в виду?
   – Я пытаюсь сказать, что храбрость или высшее самообладание просто не могут быть воспроизведены по приказу, и уж тем более, если эти приказы фактически упрекают, оскорбляют и унижают.
   – Ради Небес, я не хочу больше это слушать! Я сказал вам, что он не подразумевал этого…
   Я с сомнением покачал головой:
   – Меня пугают, господин генерал-майор, его действия…
   Мы молча сидели друг напротив друга, зная, что оба думаем об одном и том же. Я понял генерала и оценил, что он не мог позволить себе быть неосторожным. Что касается меня, то я испытывал побуждение покончить, наконец, с тем, что долго тяготило меня и, фактически, каждого командира эскадры.
   Что-нибудь действительно изменилось с тех пор, как в 1941 г. я разыскал генерала в его штабе в Восточной Пруссии, чтобы заручиться его поддержкой и не допустить принесения моей истребительной группы в жертву в качестве пехоты на Восточном фронте?
   В то время мы занимали аэродром на окраине города Клина и температура внезапно на короткий промежуток времени опустилась почти до минус 50° по Цельсию. И было это именно тогда, когда свежие, хорошо оснащенные, акклиматизировавшиеся части из Сибири с сотнями новых танков прорвали немецкий фронт. Армии не оставалось ничего иного, как капитулировать перед генералом Зимой. Двигатели наших истребителей отказывались запускаться из-за замерзшего масла. Мы уничтожили самолеты и отступали пешком. К моменту, когда фронт стабилизировался около Ржева, группа прибыла на резервные квартиры в земляных бункерах около Смоленска. Именно там мы получили приказ в полном составе, офицеры и рядовые, пилоты и наземный персонал, немедленно выступить на фронт и вступить в бой с русскими, которые угрожали прорваться между Ржевом и Вязьмой.
   Не теряя времени, я запросил разрешение встретиться с инспектором истребительной авиации, находившимся в Восточной Пруссии. Эта возможность мне была предоставлена, и я вылетел в Инстербург[59]. Там я умолял генерала как можно скорее вмешаться, прежде чем группа погибнет. Я выразил сомнение в оправданности этого приказа, поскольку летчики не прошли никакой подготовки как пехотинцы и будут эффективны не более, чем экипаж подводной лодки на земле. Я сказал ему, что полное уничтожение группы станет невосполнимой потерей для нашей боевой мощи.
   Генерал – он только что был назначен инспектором истребительной авиации[60] – молча выслушал меня. Я говорил искренне и с осуждением последних событий на фронте, которые были свежи в моей памяти. Затем он в своей обычной спокойной манере стал рассказывать о проблемах с нашим производством самолетов. Он долго и безуспешно пытался убедить рейхсмаршала в необходимости большего числа истребителей и истребительных групп. Хотя это было утопией, он продолжал доказывать, надеясь провести наступательную кампанию в воздухе, как только мы потеряли инициативу. Наконец, тот согласился, хотя и несколько неохотно, ускорить производство истребителей и сформировать большее число групп. Однако теперь они выбрали этот самый момент, чтобы позволить пилотам погибнуть в окопах на земле! Он уверил меня, что сделает все возможное, чтобы предотвратить использование истребительной группы в роли пехоты.
   С чувством большого оптимизма я покинул его штаб и отправился обратно в свою группу. Однако в то время, как я был далеко, произошло ужасное: персонал группы был включен в полевую дивизию люфтваффе, которой заткнули участок фронта, прорванный советскими войсками между Ржевом и Вязьмой. И офицеры, и рядовые успешно и храбро защищали выделенный им сектор, хотя не были обучены и не были оснащены для боевых действий в качестве пехоты в морозных субарктических условиях. В ходе одной из ночных атак русские смогли вклиниться в удерживаемый группой сектор, идя со штыками и ручными гранатами на штурм неопытных обороняющихся. На рассвете наши люди смогли отбить потерянные позиции и получили обратно своих погибших, чьи трупы были заморожены на убийственном холоде, они были изуродованы прикладами винтовок до неузнаваемости. Среди убитых были четыре пилота, молодые офицеры, включая адъютанта, некоторые из них – наиболее эффективные члены моей группы. Инспектор истребительной авиации выполнил свое обещание освободить нас от роли пехоты. Мы прибыли в Восточную Пруссию и вскоре были перевооружены «Ме-109» новой модификации. Однако потери среди личного состава сказывались еще долго, и прошли месяцы, прежде чем группа восстановила прежние стандарты технического обслуживания и боеспособность.
   Тот разговор с моим начальником, человеком, уважаемым каждым летчиком-истребителем, продолжился теперь, и я говорил с ним, как могут говорить доверяющие друг другу люди.
   – То, что рейхсмаршал требует от летчиков-истребителей, бесчеловечно! – начал я. – Он не понимает, что непрерывные боевые вылеты могут истощить физические и нервные ресурсы человека. А если понимает, то это его не волнует.
   Генерал знал это, но, в силу своего твердого характера, не мог признать.
   – Вам знакома обстановка в рейхе, – сказал он. – Сентиментальные соображения соответствуют ей теперь меньше, чем когда-либо.
   – Вы можете называть их сентиментальными, господин генерал-майор, но скоро у вас не останется истребительной авиации, если верховное командование люфтваффе будет игнорировать тот факт, что мы люди, а не машины.
   – Кого вы имеете в виду, когда говорите все это? – ответил он горько. – Вы действительно полагаете, я не знаю того, что можно и чего нельзя требовать от вас? Воздушная битва против Англии, которую мы проиграли самым унизительным образом, повлекла за собой слишком большие жертвы. Вы знаете так же хорошо, как и я, что мы потеряли много очень опытных парней, которые погибли или закончили свой путь в лагерях для военнопленных. Однако вы, пилоты, достаточно долго относились ко многим вещам слишком легко. Вы были испорчены как войной на Востоке, так и легкими победами в ходе головокружительного наступления Роммеля на Александрию. Теперь вы со страхом обнаружили, что славы, которая легко дается, больше нет, и все, что осталось, – это ежедневные воздушные бои с непреклонной готовностью вести их из последних сил.
   – Вы должны простить меня, господин генерал-майор, но я предлагаю немного упростить вопрос. «Бои из последних сил» – это не то, что вы можете ожидать ежедневно. Я уверен, что вы не нуждаетесь в немецких камикадзе. В конце концов, главная ценность летчика-истребителя в его умении выжить, несмотря ни на что, и в возможности сбивать противника завтра, так же как и сегодня. Вы говорите, что мы легко добивались славы. Я думаю, что Верховное командование соответственно всегда делало так, чтобы нам хватало трудностей. Наши части заплатили большими потерями за дни больших успехов, так же как и за Битву за Англию. Когда дела шли хорошо, наши победы смаковались и мы превращались в суперменов и национальных героев, пожинавших почести, какие только были. Это абсолютно удовлетворяло Верховное командование, поскольку любой из нас, в силу своего возраста, должен был жаждать успеха. Теперь же, когда наши победы и успехи стали редкими, командование ругает нас за то, что мы добивались всего слишком легко. Когда погибли Марселль[61] и Мюнхенберг, еще ни один «лайтнинг» и ни одна «Летающая крепость» не появились над Северной Африкой, и легкие победы, о которых вы говорите, можно было одерживать. Однако и эти двое, лучшие пилоты среди тех, которых мы имели, погибли. Проблема достигла существующих размеров не потому, что мы стали ненастойчивыми или трусливыми, а потому, что люди не могут сражаться без остановок, подобно роботам, которых можно выбросить, когда их пружину нельзя больше заводить. Именно поэтому мы ничего не способны сделать дальше. Вы, конечно, не думаете, господин генерал-майор, что мы можем бить парней из Техаса, таких свежих и отдохнувших, на наших добрых старых «сто девятых» просто потому, что мы потомки воинственных людей с воинственной историей, смелые, бесстрашные и агрессивные? Конечно, мы на милю впереди них с точки зрения опыта, но наши ветераны теперь – скорее изношенные, обветшалые машины, для обслуживания или восстановления которых ни у кого нет времени. Большинство из них были в так называемом «действии» в течение трех с половиной лет, на протяжении которых совершали по одному, а иногда по нескольку боевых вылетов в день. Они делали это потому, что не было альтернативы. Любой, имеющий чувство собственного достоинства, не будет стоять в стороне, в то время как его товарищи делают грязную работу. Вы сказали бы, господин генерал-майор, что командир эскадры, который продолжает вести свою часть, потеряв в воздушном бою глаз, делает это из тщеславия или потому, что считает себя не подходящим для штабной работы? Или что это вы заставляете командира с раздробленной рукой воевать, привязав ее к рычагу сектора газа? Он всегда мог сказать «у меня нет больше сил», и никто не подумал бы о нем ничего плохого.
   Меня вдруг внезапно осенило, что я могу так говорить с генералом только потому, что мы ровесники, еще потому, что он должен чувствовать то же самое, что и я. Он добился первых успехов в ходе Битвы за Англию и развил тактику воздушного боя вместе со своим предшественником[62]. В течение долгого времени он молчал, потягивая свою черную сигару и, очевидно, размышляя над моей речью.
   Затем он спокойно, словно обсуждал погоду, ответил:
   – Все, что вы говорите, верно и в то же время неверно. Вы критикуете высшее командование и рейхсмаршала, но так же, как и я, знаете, что есть упущения, которые никогда не могут быть исправлены. Вы описываете верхние и средние эшелоны командования как далекие от реальности и утверждаете, что они не понимают «вашу» или, скорее, «нашу» войну. Но где им взять опыт современной воздушной войны, если командиры истребительной авиации отказываются служить в штабах и Генеральном штабе? В высшей степени спорно, что они могут хорошо служить своей стране, когда каждый лишь наполовину пригоден для действительной службы. Подразделение, которое управляется с отчаянным фанатизмом, но со слабыми силами и плохими нервами, – это плохо управляемое подразделение, Штейнхоф. Посмотрите, с чем я сам сталкиваюсь: добиваюсь немедленного увеличения истребительной авиации и имею основания полагать, что мои предложения будут приняты, и в то же самое время я отлично знаю, что старших командиров с должной квалификацией можно пересчитать по пальцам одной руки. Сегодня многие группы и эскадры возглавляют люди, которые фактически не более чем компетентные командиры эскадрилий. Вы сами знаете, что есть те, кто ищет и ведет бой, и те, кто просто действует…
   – Но тогда, господин генерал-майор, это невозможно, – перебил я взволнованно. – Как мы можем создать большее число эскадр и групп и освободить для штабной работы опытных командиров, если их и так не хватает?
   – Я сейчас только сказал, что дело, которое не было завершено, уже никогда не может быть сделано хорошо, по крайней мере в роде войск, который, словно пожарная команда, должен быть постоянно начеку, поскольку всегда найдется пожар, который необходимо тушить. Не спрашивайте меня, как достичь невозможного. Наши резервы еще не исчерпаны; мы можем переучить пилотов бомбардировщиков и использовать их большой опыт, есть и много других вещей, которые можем испробовать. Но, несмотря на все препятствия, мы должны получать реальный результат. До сих пор мы терпели неудачи в атаках «Летающих крепостей», самого эффективного оружия противника. Рейхсмаршал разгневан из-за этого, и это справедливо. Вы все должны сконцентрироваться на одной, и только одной цели – сбивать бомбардировщики. Забудьте об истребителях. Единственная вещь, которая имеет значение, – это уничтожение бомбардировщиков и десяти членов экипажа внутри каждого из них.
   Это, думал я, еще вопрос: прав или нет рейхсмаршал, гневаясь на наши предполагаемые провалы. Когда враг получил новое всесильное оружие, чье развертывание было предсказуемо и которым, еще лучше, надо было обеспечить собственную сторону, нет никакого смысла обвинять солдат, которые с самого начала беспомощны перед ним. Но было бесполезно ссылаться на это в споре с генералом, поскольку он это отлично знал сам. Надо было, чтобы кто-нибудь сказал об этом рейхсмаршалу, но, вероятно, ни у кого не хватало смелости сделать это.
   И тогда я сказал:
   – Истребительная авиация есть истребительная авиация, господин генерал-майор. Летчики-истребители обучены вести бой, и они, как ожидается, будут это делать всякий раз, когда есть возможность. И тут ничего нельзя изменить. В ходе Битвы за Англию я, на свой грех, принадлежал к группе, чья исключительная задача состояла в прикрытии бомбардировщиков над Лондоном и Южной Англией. Я не могу придумать более идиотское занятие для летчика-истребителя, чем эти челночные полеты к Лондону и обратно. «Держитесь около бомбардировщиков любой ценой, – строго приказали нам. – Не вступайте в бой со „спитфайрами“. Не поддавайтесь соблазну атаковать их, даже когда они находятся в идеальном положении. Оставайтесь с бомбардировщиками». Это вбивалось в нас бесконечно. И если человек это делал шестьдесят раз, как я, если он покорно летел рядом с «хейнкелями» и «дорнье», которые на высоте между 7600 и 8200 метрами ползли в темпе пешехода, если он время от времени видел вверху над собой сверкающие конденсационные следы собиравшихся «спитфайров», которые были предупреждены дальними пеленгаторами и ждали эту процессию над Дувром, если он видел усмешки их пилотов, когда они пролетали около него, пока не пришло время нанести удар сначала по эскорту, а затем по бомбардировщикам, – если человек испытал все это, как он может не иметь сомнений в проницательности Верховного командования?
   Я на мгновение сделал паузу, на случай, если генерал захочет сказать что-нибудь, поскольку он сам над Англией играл в эту подрывавшую моральный дух игру. Однако он молча смотрел на меня, и у меня сложилось впечатление, что он ждет, когда я продолжу.
   – Тогда на Восточном фронте, где кризисы, казалось, следовали друг за другом почти непрерывно, мы получили строгие инструкции ограничиться штурмовками наземных целей, используя пушки и пулеметы, и воздержаться от «дурацкой» практики сбивать самолеты. Мои протесты против такого метода повышения морального духа наших войск были столь же бесплодны, как и мое стремление заставить штаб авиакорпуса понять, что уничтожение советского бомбардировщика или «Ил-2» принесет больше помощи армии, чем захватывающая стрельба из пушек над головами пехотинцев, которые, возможно, выражали ликование, бросая свои кепки в воздух. Но когда опытные и надежные пилоты несколько раз сбивались, пораженные пулями из каких-то идиотских винтовок, мой критицизм усилился, хотя я признаю, что часто переступал черту. И сегодня, господин генерал-майор, сегодня наши инструкции: «Уничтожайте бомбардировщики, не беспокойтесь об истребителях». Тогда мы хотим спросить, почему, после того как нам явно приказывали сбивать их, мы не делаем этого.
   – Как выдающийся пример, они держат перед нами воздушный флот «Рейх»[63]. Но они, кажется, забывают, что мы здесь, прежде чем добраться до бомбардировщиков, сначала должны сцепиться с истребителями с Мальты и Пантеллерии, которые всегда имеют достаточно топлива. Что случится, когда американцы получат возможность использовать эскорт истребителей при налетах на рейх? И что, тогда там не будет таких же криков и скрежетания зубами?
   – Ага, – неожиданно вставил он замечание, – так вы полагаете, что эскорт истребителей выполняет определенную задачу! Она состоит в том, чтобы позволить бомбардировщикам беспрепятственно приблизиться к цели и сбросить бомбы. Но когда обе стороны делают одно и то же, это не то, что нужно, поскольку решающим фактором будет удача. И она, как это ни прискорбно, сейчас находится на другой стороне. Вы думаете, что я слепой и не вижу, что создавать эффективную противовоздушную оборону Сицилии – безнадежное дело? Помимо явного численного превосходства, нападающие имеют все другие преимущества. Но это не освобождает вас от обязанности принять новую тактику. Если испытываешь нехватку материальных ресурсов, чтобы противостоять новому оружию, то должен попытаться сделать это путем новых способов боя. Вы должны сконцентрировать ваши немногие оставшиеся боеспособные самолеты и должны сбивать бомбардировщики. Может быть, американцы и британцы смогут возвращаться после таких мясорубок, но однажды у них не останется людей, если вы будете продолжать утилизировать их экипажи.
   Транспортная связь с материком жизненно важна для нашего существования, сумеем ли мы, в случае высадки, удержать остров, или же придется эвакуироваться с него. Материальное снабжение не должно быть прервано. И если мы должны будем оставить Сицилию, движение паромов должно обеспечиваться до последней минуты. На этой стадии войны Мессинский пролив имеет решающее значение для нашей судьбы.
   Мессинский пролив, повторил я мысленно. Как часто прежде в истории Запада, Мессинский пролив снова был в центре внимания. На материке, в «носке» Италии, лежит деревня под названием Сцилла, а перед ней, на острове, Каридди, – Сцилла и Харибда.
   Наш грузовик сломался на ухабистой дороге, ведущей к взлетной полосе «шторьха». Последнюю сотню метров я и Хелбиг преодолели пешком и присоединились к сидящему на корточках под брезентовым тентом летчику, который одновременно исполнял функции коменданта аэродрома, механика и офицера управления полетами.
   Бахманн вылетел из Трапани на «шторьхе», чтобы забрать меня. Хелбиг должен был остаться и ждать его следующего прилета, но тоже должен был быть в Трапани к вечеру. Без наших «шторьхов» мы были бы немобильными и беспомощными. Подвиги, совершенные этими маломощными хитроумными изобретениями из ткани, фанеры и легких сплавов, были почти невероятными. Они сопровождали нас на безграничных пространствах России, продолжали летать и в зное украинского лета, и на жестоком морозе северной зимы. Они не были быстрыми и действительно не были «настоящими» самолетами по сравнению с нашими истребителями, обладавшими высокими летными качествами, однако могли преодолевать в течение дня огромные расстояния. При полете при сильном встречном ветре складывалось впечатление, что они стоят на месте. Но было бы ошибкой предполагать, что они кротко подчинялись, когда их выбирали неопытные летчики со слабым чувством полета. Аварии с участием «шторьхов», на которых летали пилоты, незнакомые с ними, были нередкими. В начале войны считалось особой привилегией летать на «шторьхе» или даже иметь один из них в подразделении.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 [8] 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация