А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "«Мессершмитты» над Сицилией. Поражение люфтваффе на Средиземном море. 1941-1943" (страница 21)

   – Думаю, полковник теперь немного успокоится, – сказал я. – Он показался весьма расстроенным, и ему было нелегко попросить покровительства у нас, немцев. Но нам не стоит кичиться своим превосходством. Мы теперь уже не такие изумительные. Лучше помочь Висконти, пока не поздно.
   Над башней замка поднимались высокие антенны. Наше отделение радиоперехвата установило свою аппаратуру в палатках около башни и прослушивало вражеские радиосообщения, передаваемые голосом и азбукой Морзе. Находясь в прямом контакте с этими специалистами и их оценками, моя эскадра вовремя получала информацию по вопросам, которые в наибольшей степени интересовали нас. Фельдфебель Хенрих, который командовал отделением радиоперехвата, родился в Канаде, и английский язык был языком его матери. Нас с ним тесно связывали узы взаимного доверия.
   – Как там с нашими друзьями? – спросил я.
   – Такая интенсивность работы средств связи, господин майор, что едва хватает времени, чтобы справиться с ней. И напряжение все время растет. Кажется, что все больше и больше подразделений устремляются в наш район. Только послушайте этот шум! Англичане, американцы, канадцы – истребители-бомбардировщики с Пантеллерии, «спитфайры» с Мальты! Они все в эфире.
   – «Эйбл-три», это «Бейкер-один»[111]… – слышалось громко и ясно. В качестве фона я мог слышать другого англичанина, спокойно проверяющего свою аппаратуру. – Один, два, три, четыре, как слышите меня?
   – Снова наши старые друзья «мародеры», господин майор, – сказал он. – Помните группу, которая была так невнимательна в Ла-Факоннери[112].
   Это был случай, о котором я предпочитал не вспоминать. В то время, только что приняв эскадру, я старался заработать уважение летчиков настолько быстро, насколько это возможно. Упомянутый случай я расценивал как препятствие на этом пути.
   Мы только что вернулись из вылета – моего второго в Африке, – и я был далек от удовлетворения действиями всех, включая себя самого, и от того, как все происходило. Способы действий в воздухе пилотов моей новой эскадры отличались от тех, к которым я привык в России. Они ни в коей мере не были робкими или трусливыми, но они не сумели быстро среагировать, когда я, поняв, что мы находимся в выгодной позиции, попытался воспользоваться этим преимуществом. Сначала они подозрительно осматривали воздух во всех направлениях, по опыту зная, что «спитфайры» обычно появляются оттуда, откуда их меньше всего ждут. Я сорвал атаку, потерял управление эскадрой и был абсолютно не в духе, когда вернулся на аэродром.
   Когда я поднимался в штабной автомобиль, стоящий на краю посадочной площадки, дежурный офицер доложил мне, что Хенрих хочет поговорить со мной. Фельдфебель сообщил, что «мародеры», как обычно, вылетели из Тебессы и собираются бомбить Ла-Факоннери, – такой вывод он сделал из их радиопереговоров. Без дальнейших церемоний я сел в «кюбельваген», сказав: «Я не собираюсь оставаться здесь и играть в героя. Перебираюсь в оливковую рощу». И с этим отбыл.
   На тенистой плантации пальм и оливковых деревьев были установлены палатки штаба эскадры. Там также стоял фургон, унаследованный мною от моего предшественника, в котором Штраден, Бахманн и я имели обыкновение спать. В роще также имелось большое пианино, стоявшее прямо на песке, при помощи которого лейтенант Меркель обычно каждый вечер развлекал нас.
   Плантация находилась в 2 километрах от аэродрома или немного дальше, и я не спешил. Гул приближающихся авиационных двигателей заставил меня остановиться невдалеке от фургона. В тот же самый момент я услышал свист падающих бомб и едва успел прыгнуть в ирригационную канаву, достаточно глубокую, чтобы защитить меня. В этой позиции я наслаждался сомнительным удовольствием «игры в героя» под ливнем маленьких фугасных бомб.
   Когда, наконец, я смог подняться, увидел «кюбель» там, где оставил его. Шины были пробиты, но двигатель еще работал. Однако наши палатки представляли жалкое зрелище. Осколки пробили брезент, раскладушки и багаж, вода хлестала из пробитых канистр. Фургон чудом остался невредимым, но карьера пианино в качестве музыкального инструмента закончилась, его струны представляли клубок скрученной проволоки.
   Когда я вернулся в штабной автомобиль около аэродрома, меня встретили усмешками и явным весельем.
   – Нет ничего смешного! – воскликнул я. – Только что вас пытались разбомбить, а вы плашмя падаете лицом в мелкую канаву, которая едва прикрывает вашу задницу!
   – Сразу после того, как вы поехали к роще, господин майор, Хенрих позвонил снова. Мы записали то, что он перехватил.
   Дежурный офицер вручил мне клочок бумаги, на котором я прочитал: «Это ведущий, это ведущий. Наша цель – маленькая роща севернее аэродрома, где, вероятно, размещен штаб».

   Пока мы ехали вниз по склону горы по узкой, из белого гравия дороге, начало темнеть. Это было время обманчивого спокойствия, когда дневные налеты завершились, а ночные еще не начались. На войне или без войны, это было лучшее время дня на Сицилии, хотя картина на восходе солнца иногда бывала еще более прекрасной.
   Бахманн стоял на пороге командного пункта. Он доложил мне, что Гёдерт и Кёлер уже приземлились и прибудут через несколько минут.
   Эскадра потеряла в этот день четырех пилотов, включая лейтенанта, который разбился во время нашей атаки вражеской колонны около Джелы. 3-я группа, как было приказано, улетела на Сардинию.
   На «кюбельвагене» приехали Гёдерт и его командир эскадрильи Кёлер. Они зажмурили глаза, когда вошли в ярко освещенный барак, где немедленно начали диктовать свое боевое донесение.
   В то время как Кегель, Тарнов и я обсуждали последние детали отхода, к Гёдерту и Кёлеру присоединился Бахманн с пузатой бутылкой темной, крепкой марсалы. Через некоторое время он повернулся ко мне и спросил:
   – Хотите вина, господин майор?
   Я кивнул, взял предложенную бутылку и сделал большой глоток. Именно этот незначительный жест ослабил напряженность, от которой мы все страдали и которую могли стряхнуть лишь на короткое время.
   – Предобеденный аперитив, – пошутил Гёдерт, наблюдая, как я пью.
   Бахманн безрадостно усмехнулся.
   – Мне кажется, это будет наш последний обед в этом частном отеле! – произнес он и, поскольку его внезапно осенила идея, продолжал: – Почему бы не устроить праздничный обед на вилле вместо сидения в том мрачном старом гроте?
   – А как «веллингтоны»? – спросил Кёлер.
   – К черту их. Дом все еще стоит. Почему он должен быть поражен именно сегодня? – Повернувшись ко мне, Бахманн сказал: – Почему бы нам не пригласить этих двух пленных, господин майор? Принимая во внимание, что им повезло остаться в живых, они могли бы также отпраздновать это.
   – Очень хорошо, – согласился я. – Спросите их. Это даже забавно. Так или иначе, но я чувствую, что скоро мы поменяемся с ними местами. Это даст Толстяку шанс показать, на что он способен. В любом случае ему не придется тащить с собой весь свой запас лакомств. На этот раз мы устроим вечеринку.
   Бахманн с энтузиазмом дул в телефон, чтобы принять меры к организации праздничного обеда. Несмотря на все ужасы, которые эти люди испытывали на войне, их души были так по-юношески кипучи, что эмоции не могли не прорываться наружу.
   Я спросил о пленных.
   – Мы не знаем, кто они, англичане или канадцы. Сейчас их допрашивают через переводчика. Но оба молчат.
   Час спустя войдя в свою комнату на вилле, я увидел Толстяка, который приготовил для меня миску с водой.
   – Подача снова прекратилась, – сказал он.
   Было бы удивительно, если бы в течение всех прошедших недель бомбежек сохранялись подача электричества и водоснабжение.
   Пройдя в гостиную, я нашел, что Толстяк действительно совершил чудо. Между балконом и стеной с овальным зеркалом он установил длинный стол. Он был покрыт белой скатертью (из простыни, конечно), и на нем были парадно расставлены тарелки, столовые приборы и рюмки. Были два подсвечника с тонкими свечами, чей свет отражался в овальном зеркале, центр стола украшал букет бугенвиллеи[113] в вазе.
   Когда я вошел, все сидящие встали, начиная таким образом наш «обед» в по-настоящему церемониальном стиле. Вокруг стола расположились Гёдерт, Кёлер, доктор Шперрлинг, Кёстер, Кегель и Цан.
   В тот же самый момент открылась другая дверь, и Бахманн, говоривший на школьном английском языке, вежливо ввел этих двух пленных.
   Немцы и британцы стояли, глядя друг на друга. Возможно, они подумали – конечно, весьма ошибочно, – что мы встали, чтобы оказать им честь.
   Канадец был худым, почти долговязым, но хорошо сложенным, с открытым приятным лицом. Его форма флайт-лейтенанта[114], состоящая из выцветших брюк цвета хаки и рубашки с закатанными рукавами, была достаточно чистой. В отличие от него английский сержант был маленьким толстяком с веснушчатым лицом и коротко подстриженными рыжими волосами. Его форменные шорты выглядели слишком мешковатыми на наш вкус, а еще он носил гетры до колена. Мы посадили их рядом друг с другом, но каждый из них вел себя так, словно другого не существовало. Мы не могли понять, было ли причиной этого различие в их званиях или же то, что один был канадец, а другой – англичанин, но оба подозрительно смотрели на нас. Одним Небесам известно, какие истории им рассказывали о нас, гуннах; теперь они, возможно, к своему удивлению, обнаружили, что враг сделан точно из такого же материала, что и любой другой человек.
   Меню, придуманное Толстяком, было грандиозным. Его преимущество состояло не столько в кулинарных изысках, сколько в разнообразии. Оно включало две большие тарелки с яичницей-болтуньей, смешанной с итальянским консервированным мясом, прозванным у нас Старик (Alter Mann), поскольку на его банках были отпечатаны буквы «АМ» (Administazione Militare). Помимо этого, были блюда и тарелки с тунцом, консервированными сардинами и анчоусами, ливерной колбасой, консервированной ветчиной, итальянскими сервелатом и помидорами.
   Несмотря на усталость, мы наслаждались нашей пищей и, пока ели, говорили немного. Пленные отвечали на наши вопросы вежливо, но лаконично и замыкались в себе в тот же момент, когда затрагивалась любая военная тема. Они также наслаждались этим неожиданным банкетом.
   В ту ночь было выпито немало. Едва у кого-нибудь пустела рюмка, как Толстяк сразу же наполнял ее снова.
   – Пейте сейчас, иначе придется выливать это, когда будем уезжать, – говорил он, подкрепляя слова действием.
   Неожиданно Бахманн заметил:
   – Мы потеряли «шторьх», господин майор.
   Я задался вопросом, как долго он размышлял перед тем, как набраться мужества, чтобы сообщить мне плохие новости.
   – Его вывел из строя фельдфебель Шульц. Он исполнял свои служебные обязанности на командном пункте, когда внезапно увидел два плывущих вниз парашюта. «Шторьх» стоял на малой взлетно-посадочной полосе, и он взлетел, чтобы собрать пленных. Один из них, флайт-лейтенант, опустился на склоне Эриче. Шульц подумал, что нашел подходящее поле, но оно оказалось слишком крутым. Он потерял горизонт, вышел на критический угол атаки и потерпел аварию.
   Что я должен был сказать? Можно было бы воскликнуть: «Дилетант!», или «Кролик!», или «Некоторые никогда не научатся…». Но теперь это действительно, казалось, не имело значения. Было так много потерь; одним «шторьхом» больше, одним меньше… Но Бахманн не разделял этого мнения.
   – Мы, несомненно, могли успешно использовать его, – сказал он.
   – Но почему никто не собирается отдать нам приказ на отход?
   – Тогда нам не будет нужен «шторьх».
   – И нас также не отправят в пехоту на Восточный фронт.
   Это было первое резкое замечание, сделанное с момента прибытия пресловутой телеграммы. Каждый знал о ее содержании, хотя никто не зачитывал ее официально.
   Однако никто не отреагировал на эту реплику. Помимо факта, что не было никакого смысла выплескивать наш гнев снова, присутствие пленных делало такой разговор невозможным. Они вели себя очень корректно и, скрывая смущение, много ели, потому что были очень голодны.
   Когда, наконец, все наелись, Толстяк начал убирать со стола, в то время как мы продолжали выпивать и курить. Все мы были измотаны после дня бесполезных боев, когда, не добившись фактически ничего, потеряли четырех пилотов. Каждый в душе ждал приказа, который позволит нам отойти, если не будет слишком поздно, и предопределит нашу участь.
   Я не помню, как в качестве объекта обсуждения неожиданно возник Сталинград. Возможно, потому, что кто-то сказал: «Сицилия – это Сталинград на юге» или что-то подобное. Во всяком случае, я начал рассказывать о Сталинграде. Разговор утих, и все, включая двух пленных, стали внимательно слушать, хотя было неясно, могли ли последние понимать меня.
   – Пока было можно садиться, – рассказывал я им, – и позволял радиус действий наших «мессершмиттов», я продолжал курсировать туда-сюда между нашими передовыми аэродромами и котлом на Волге. Идти на посадку на мелкие клочки в степи всегда было большим испытанием, эти импровизированные взлетно-посадочные полосы нередко находились под огнем русских пушек и многозарядных ракетных установок – «органов Сталина»[115]. Одним из наших кошмаров была перспектива остаться без самолета, который будет подстрелен врагом и сгорит. Пехотинцы привыкли к своей приземленной роли: они были соединены во взводы и роты; они научились, как вести такие бои, и наземная война была их стихией. Однако мы, пилоты, были беспомощны, когда были лишены наших самолетов и оставались беззащитными на земле. Наша боевая ценность была незначительной; мы были неспособны правильно оценивать опасность; мы почтительно кланялись каждому пролетавшему снаряду, – короче говоря, мы все делали неправильно. Поэтому всякий раз, когда это было возможно, я избегал посещать небольшие посадочные площадки, находившиеся в пределах досягаемости русской артиллерии.
   Во время полетов к Сталинграду мы привыкли держаться низко над дорогой – или, вернее, над колеей через степь, по которой продвигались наши войска, и пехотинцы всякий раз, когда видели нас, были вне себя от радости и неистово нам махали. Тогда было лето, и передовые танки вздымали в воздух большие облака пыли.
   Позже мы начали поддерживать сражение за город, сопровождая «Штуки» и бомбардировщики «Не-111». Никогда до этого мы так хорошо не охотились, как тогда, поскольку русские бросили все истребители, которыми обладали, чтобы защитить свои войска от наводивших страх «Штук». Мы отмечали победу за победой на наших килях и были чрезвычайно довольны собой.
   Вскоре характер наших действий изменился. Вместо бомбардировщиков и «Штук» мы теперь сопровождали транспортные самолеты, которым приходилось преодолевать большое расстояние над вражеской территорией, чтобы достигнуть точки назначения. Окруженная армия организовала в котле аэродромы для приема снаряжения. На Восточном фронте не было ничего необычного в том, что большое соединение окружено врагом, и никто не казался чрезмерно обеспокоенным этим. К таковым относились и мы, хотя, однако, могли видеть развитие ситуации в целом, ежедневно вычисляя по нашим картам число километров, которые необходимо пролететь. Тревожным аспектом было постоянно увеличивающееся расстояние между нашей линией фронта и Сталинградским котлом. Мы тратили все больше и больше времени, сопровождая старые транспортные «юнкерсы», – работа, которая действовала на нас угнетающе. Потери «юнкерсов» были еще тяжелее, чем здесь, на Средиземноморье, перед тем как мы капитулировали в Тунисе. Тяжело груженые «юнкерсы» не могли подниматься выше 3000 метров – идеальная высота для зенитных пушек среднего калибра, которых русские имели целые бригады. Любое отклонение от курса не допускалось прежде всего коротким радиусом действия наших истребителей, а также постоянно расширяющимся промежутком между точками взлета «юнкерсов» и взлетно-посадочной полосой Питомник к западу от Сталинграда. Следовательно, в течение всего времени полета над вражеской территорией они должны были идти вдоль настоящей аллеи из зенитного огня. Мы, конечно, были способны отсечь русские истребители, но ничего не могли сделать, чтобы защитить наших подопечных от огня с земли.
   Когда начал падать первый снег, мы перебазировались в степи Калмыкии, чтобы участвовать в попытке прорыва к Сталинграду. Теперь до Питомника было очень далеко, и мы не могли больше сопровождать «юнкерсы», «хейнкели» и «дорнье», которым под прикрытием ночи приходилось летать собственными окольными путями. Каждый раз, пролетая над пересохшими оврагами около Сталинграда, я мог видеть серые шинели немецких солдат, тысячами скапливавшихся в тех гиблых местах.
   Многие из моего окружения видели приближавшуюся катастрофу, особенно когда наступила зима и армия осталась без защиты перед ледяными снежными бурями. Было легко увидеть, что запасы амуниции и снаряжения тают, но как они могли противоречить заявлению рейхсмаршала: «Люфтваффе, мой фюрер, возьмет ответственность за снабжение 6-й армии в Сталинграде»?
   Пилот мог наблюдать за развитием сражения в каждой его стадии, словно в ящике с песком для учебных занятий. Каждое утро, когда выполнял первый вылет над территорией, он видел изменения, которые произошли на фронте, и мог оценить, что наземные войска могли или не могли сделать, какие у них перспективы для атаки или обороны. За годы опыта на различных фронтах он приобретал натренированный глаз. Мы знали больше людей на земле об огромных расстояниях, на которых мы действовали, возможно, потому, что представляли реальные их размеры, которые нам ежедневно приходилось вычислять. Однажды мы поняли, что нас поглощает безграничное пространство этой степи. Мы прибывали в какую-то точку пространства, в место без названия, куда наш «юнкерс» доставил наших механиков и откуда снова взлетал, чтобы вернуться с бочками топлива. И это место становилось передовой взлетно-посадочной площадкой и приобретало имя: Гигант, например, или Гумрак, или что-то совершенно непроизносимое.
   К этому времени «юнкерсы» уже не могли садиться в котле, так что продовольствие сбрасывалось с воздуха. Когда мешки содержали сухари в белых картонных коробках, они фактически ничего не весили, а однажды были даже доставлены рождественские кондитерские изделия – это были подарки из дома.
   Незадолго до Рождества мощный клин, состоящий из пехоты и бронетанковой техники, начал продвигаться по обеим сторонам железной дороги, пересекающей калмыцкие степи через Котельниково и Зимовники, пытаясь достичь окруженной армии. Мы оптимистически оценивали происходящее и находились в воздухе с рассвета до наступления темноты. Я редко участвовал в боях, которые так бы эмоционально переживал. Мы были на постоянной радиосвязи с 6-й армией и слушали сообщения, которые она передавала, чтобы содействовать операции по деблокированию. Они часто оказывали большую помощь, поскольку русские военно-воздушные силы сконцентрировали все свои усилия в этом жизненно важном месте и всякий раз, когда могли, выполняли штурмовые атаки или сбрасывали бомбы, причиняя тяжелые потери.
   Типичное сообщение было таково: «Говорит отделение связи на элеваторе – стая истребителей и бомбардировщиков над Питомником». А вечером мы могли услышать: «До завтрашнего утра. Пожалуйста, возвращайтесь снова».
   16 декабря Красная армия прорвала итальянские и румынские позиции на Дону. 6-я танковая дивизия – авангард деблокировочных сил – остановилась. Атаки на земле были прекращены, и операция «Зимний шторм», с которой мы связывали такие большие надежды, ничего не принесла. Вечером того же дня, летя в северном направлении вдоль железнодорожной линии, я заметил длинную колонну танков, окрашенных в белый цвет, на которых сидели солдаты в белых меховых куртках. Я опустился пониже, чтобы идентифицировать их, и неожиданно был встречен мощным градом пулеметного огня. К своему ужасу я понял, что это русские танки и что они на высокой скорости двигались на юг, в направлении нашего аэродрома в степи.
   Я дважды атаковал их, израсходовав весь боекомплект, и запросил по радио помощь. Мы сделали все, что смогли, но, я полагаю, едва ли произвели впечатление на те танки «Т-34».
   Пока атаковали их, мы могли слышать в наших наушниках голос связиста на элеваторе, который с короткими промежутками и почти шепотом повторял: «Говорит элеватор Сталинграда. Вы слышите меня? Пожалуйста, ответьте». Но никто не отвечал ему. Той же самой ночью мы поспешно перелетели на передовую взлетно-посадочную площадку, расположенную южнее.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 [21] 22 23 24 25 26

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация