А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "«Мессершмитты» над Сицилией. Поражение люфтваффе на Средиземном море. 1941-1943" (страница 15)

   – Внимание! Они возвращаются! – завопил один из наблюдателей.
   Они выполнили разворот с набором высоты и, зайдя с востока, открыли огонь с большой дистанции. Мы бросились вокруг здания фермы, чтобы на этот раз укрыться за его западной стеной, эта ситуация приобретала забавный характер. Без сомнения, они атаковали ферму и штабной автомобиль, предполагая, возможно, наличие в них радиостанции, жизненно важной для управления ходом сражения. Но несомненно, они не могли не заметить наши слабо замаскированные самолеты под деревьями.
   Ругаясь и задыхаясь, мы бросились в канаву, поскольку град пуль рвал землю вокруг фермы и сухую траву на взлетно-посадочной полосе.
   – Чертовы идиоты! – проклинал кто-то. – Если бы только мы могли взлететь!
   – Внимание, они разошлись. Заходят с двух сторон!
   По-видимому, намереваясь разнести невинную сельскую ферму на части, американцы теперь атаковали с разных направлений, гоняя нас вокруг амбара. Мы продолжали скакать, спасая свои жизни, ругаясь и смеясь. К счастью, ни один из наших противников не имел под фюзеляжем бомб, так что мы могли позволить себе относиться к происходящему с некоторой долей легкомыслия. Наконец, после неистового, бешеного крещендо все они исчезли в западном направлении, и звук их двигателей очень скоро стих.
   Мы собрались вокруг штабного автомобиля, отряхивая пыль с пропитанных потом рубашек и брюк и рассматривая жалкий, пронизанный пулями грузовик и его разбитые окна. Из-за пробитых шин он накренился на одну сторону, и мы думали, что нам придется бросить его, если окажется, что также поврежден и двигатель.
   Бахманн первым подал голос.
   – Проклятые дилетанты, – сказал он презрительно, и все мы засмеялись, соглашаясь.
   – Карл ранен! – закричал кто-то с другого конца посадочной полосы. – Нам нужны бинты и потребуется «шторьх»!
   – Карла все знают, – сказал я. – Мы должны поспешить.
   Карла принесли и положили на землю, пристроив под голову подушку сиденья. Он испуганно озирался, пытаясь что-то сказать, но получалось у него только бульканье.
   – Вы не должны говорить, – сказал обер-фельдфебель Хаманн. – Лежите тихо, скоро будет «шторьх». – Он повернулся ко мне: – Пуля прошла через грудь по диагонали. Мы использовали все бинты, которые смогли найти, но кровь все еще идет.
   Карл Рамхарт был в эскадре с тех пор, когда она вступила в войну в 1939 г. Он рос в центре Мюнхена, возле рынка. Работал с торговцем углем. Если сказать более точно, то был одним из тех людей с почерневшими лицами и мешками на головах, надетыми подобно капюшону, которые доставляли мешки с углем людям в подвалы, и обладал телосложением, отвечающим этой работе. Его направили в эскадру, где он работал сначала на кухне, а позже на вещевом складе, затем обучился автовождению, отдавая предпочтение большим автозаправщикам. Вскоре он стал одним из незаменимых членов эскадры.
   Но то, что позволило Карлу занять особое положение среди нас, была присущая только ему форма общения. Он обращался на «ты» к любому, включая старших по званию. Не то чтобы Карл не принимал во внимание звания, просто он легко и ловко объединял свободу обращения с общепринятыми знаками внимания при разговоре со старшими. И все это на самом ярко выраженном из мюнхенских произношений. Было заметно, что его школьные учителя так и не сумели втолковать ему некоторые правила.
   Мало того что он пользовался всеобщей популярностью, он также являл собой образец самоотверженной преданности работе и готовности помогать другим. Среди тех, к кому он питал особые чувства, был и я.
   – Карл, – сказал я, склонившись над ним, – лежите тихо и не разговаривайте. Мы собираемся отправить вас по воздуху в Трапани. Там получше, чем здесь.
   Его лицо искажали гримасы боли, он дышал с трудом. Его могучие руки, которые так непринужденно управлялись с тяжелыми топливными бочками, беспокойно задвигались. Было ясно, что он хочет поговорить со мной.
   Придвинув свое ухо поближе к его губам, я едва расслышал, как он хрипло произнес:
   – Господин майор, когда снова буду в порядке, я хотел бы вернуться к парням. Вы обещаете, господин майор?
   – Да, Карл, не волнуйтесь. Вы снова вернетесь к нам через несколько недель.

   Мы достигли Трапани незадолго до наступления сумерек, «мы» – это горстка пилотов с еще пригодными для полетов самолетами. Не имея возможности определить, где приземляться, я сделал несколько кругов над перепаханным аэродромом, пока из района рассредоточения не взлетели зеленые сигнальные ракеты, указывавшие, что маркерам взлетно-посадочной полосы можно доверять и что посадка разрешена.
   Поразительно, сколько вынес этот аэродром, подумал я, когда после нескольких громких выхлопов пропеллер остановился. В течение последних 14 дней противник посыпал его по нескольку раз в день бомбами всех калибров, однако мы все еще могли взлетать и садиться. В этом, подумал я, был урок воздушной тактики, но сомневался в том, что мне хоть как-то удастся его использовать, – урок в том, что мало толку в разрушении аэродромов врага, если вы не поражаете и не уничтожаете большую часть его самолетов. По общему признанию, наши противники преуспели в соблюдении этого требования, но мы все еще летали и все еще причиняли им потери, которые, в свою очередь, заставляли их выполнять дальнейшие налеты на наши аэродромы. Однако британцы и американцы обладали вполне достаточными ресурсами, чтобы не заботиться об экономии; они вряд ли бы остановились, пока не уничтожили или не прогнали бы нас.
   Солнце только что село, и казалось, что его красный закатный свет окрасил камни, поля и дома на склонах горы Эриче светящейся краской, район вокруг капониров самолетов внешне был похож на лунный ландшафт. Одну стену барака вырвало, и крыша, лишившись опоры, обрушилась и торчала вверх. Обломки самолетов были свалены около изувеченных деревьев, формируя беловатую кучу, на земляных защитных валах были разбросаны канистры и лестницы. Было очевидно, что топливозаправщики, – если у нас все еще оставались неповрежденные топливозаправщики, – больше не имеют возможности въехать в укрытия. Техники катили туда бензиновые бочки и приступали к трудной процедуре дозаправки при помощи ручных насосов.
   – Сегодня был кровопролитный день, господин майор, – произнес унтер-офицер, не прекращая работу. Казалось, что ему почти не надо было смотреть за тем, что он делает, столь профессиональны были его движения.
   Это были немногие минуты, когда механики работали вместе со своими пилотами. В таких случаях необходимость выполнения общей задачи стирала все различия в званиях и в степени ответственности, и они могли говорить с ними теми же самыми живыми, короткими фразами, которые использовали в общении между собой. Таким образом, они кое-что узнавали о боях и могли участвовать в судьбе эскадры, к которой принадлежали.
   «Так что случилось с гауптманом Фрейтагом?» – могли спросить они, или: «Что происходит на плацдарме высадки – как далеко добрались янки?» При этом они не стеснялись высказывать свои взгляды на ход войны в самых откровенных выражениях: «Это такая же проклятая бойня, как и два месяца назад в Северной Африке. Как они полагают, что мы можем сделать с немногими самолетами, оставшимися у нас? Похоже, они видят все в розовом свете!»
   Я не был доволен работой своего двигателя и послал за обер-фельдфебелем Хакелем, который магическим образом справлялся с двигателем «Даймлер-Бенц» «сто девятого». Он был словно врач-диагност и редко когда не мог определить причину неполадки после того, как ему были описаны ее симптомы. Если кто-то слышал в сумраке где-нибудь на аэродроме звук двигателя, то доходивший до максимальных оборотов, то вновь замиравший, и если это происходило три или четыре раза подряд, можно было быть уверенным в том, что это Хакель обследует одного из своих пациентов, подойдя, увидеть, что он сунул голову в его внутренности, а его руки и предплечья покрыты маслом и смазкой.
   – Двигатель все еще не в порядке, – сказал я ему, – даже после замены втулок. Как только я превышаю пять тысяч, он начинает давать перебои. Но это не из-за падения давления топлива. Вчера механик установил другой насос, и никакого проку.
   Тем временем техники сменили тему разговора и теперь обсуждали Фоджу, нашу базу на материке, где нет булыжников и трупов, но есть места для выпивки и настоящие живые девушки. Но увы, это были не более чем солдатские мечты, в действительности и там сейчас все обстояло совсем по-другому.
   – Давайте попробуем теперь, – сказал Хакель, забираясь на крыло и оттуда в кабину. – Запуск! – крикнул он.
   Инерционный стартер жалобно заскулил, набирая обороты, и двигатель запустился, изрыгнув из выхлопных патрубков плотное облако копоти и сине-черного дыма.
   К этому времени члены нашей наземной команды – обычно называемые пилотами просто механиками – снова собрались вокруг, поскольку они так много участвовали в судьбе этого самолета и в судьбе человека, который летал на нем. Они наделяли этот неодушевленный шедевр из алюминия, стали, пластмассы и многих сотен метров проводов человеческими качествами, называя его «она», как будто это была женщина. Они также приписывали «ей» успехи пилота, и именно они были теми, кто следил за обновлением отметок о победах на вертикальном оперении – по крайней мере, так они делали до последнего времени.
   Из постоянных наблюдений они много знали о самолете и его особенностях и не делали никаких скидок, когда кто-то уничтожал или повреждал его вследствие небрежности или неопытности. Замечание наземного обслуживающего персонала часто оказывалось более эффективным фактором в обучении летчика, чем дисциплинарные меры со стороны командира эскадрильи. Я помню, как однажды механики ушли, качая головами, когда молодой пилот «сто девятого», который оказался глух к их советам, во время взлета не сумел компенсировать разворот самолета, ставший реакцией на вращающий момент пропеллера, и в результате сломал шасси.
   Даже теперь, когда самолет стал одноразовой вещью, у них оставалось чувство ответственности и гордости за свою работу. С тех пор как мы возвратились на Сицилию, они почти непрерывно работали, обливаясь потом, окруженные пылью и парами масла и бензина, не имея достаточно времени для сна. Многократно в течение дня они бежали в укрытия, опасаясь, когда выйдут оттуда, обнаружить, что вся их многочасовая работа сведена на нет одной маленькой бомбой.
   С тех пор как в Северной Африке мы разработали схему размещения механиков в фюзеляже, чтобы перевезти их в Европу, между наземным персоналом, который таким образом избежал смерти или плена, и пилотами установились особые отношения. Я не знаю, кто предложил использовать истребители в качестве своеобразного воздушного транспорта на Сицилию, но, когда это было решено, мы стали прикидывать, скольким людям должны будем предоставить шанс, если получим разрешение, эвакуироваться из Северной Африки.
   Перед первой попыткой специалисты различных служб образовали группу заинтересованных зрителей вокруг самолета, который предполагалось использовать для пробной загрузки «морской свинкой»[94] в качестве будущего пассажира. Сначала была снята бронепластина позади головы пилота, а затем дно небольшого багажного отсека за кабиной. Это позволило «морской свинке» встать на колени в узком фюзеляже «сто девятого», за плечами пилота. Посадка была сродни акробатическому трюку, поскольку сначала требовалось просунуть ноги в узкий люк, через который проводилось обслуживание радиостанции. Вскоре мы поняли, что нельзя обувать подкованные гвоздями сапоги или ботинки, поскольку ноги их владельца находились вблизи основного компаса и металл мог стать причиной ложных показаний.
   Стоя на коленях, человек через некоторое время начинал испытывать покалывания и резь в ногах, но полетного времени было менее часа, и можно было вытерпеть. Тогда же один изобретательный ум обнаружил, что, если потребуется, можно найти еще одно место для кого-то «очень маленького» в темноте хвостовой части фюзеляжа, там, где проходили тяги, ведущие к хвостовым рулям, и где находилась ниша хвостового колеса, которое первоначально проектировалось как убиравшееся. Эксперимент и здесь оказался успешным, но надо было, конечно, соблюдать определенную последовательность и в посадке, и в размещении. Все эти действия вызвали много искреннего смеха, хотя не было повода для веселья в сложившейся ситуации, которая сделала их необходимыми, и в наших перспективах на будущее. Тогда мы начали поиски «очень маленьких» механиков и приступили к составлению подробных списков пассажиров.
   У самолета, загруженного подобным образом, изменялся центр тяжести, так что взлет и посадка становились опасными действиями, требующими большого летного навыка. Рейнерт заработал всеобщее восхищение, когда, несмотря на свой перегруженный самолет с двумя механиками на борту, вступил в бой с противником и сбил «киттихаук»[95]. Однако многие из слесарей и радиомехаников, которые так горячо просились перелететь на Сицилию, погибли позднее во время бомбежек острова.
   Начиная с этих полетов, члены наземного обслуживающего экипажа всегда говорили о пилоте как о «своем». Даже если его больше не было в живых.

   Этим вечером в гроте собрались почти все, кто прилетел в Трапани с передовой взлетно-посадочной площадки. С нами также были Гёдерт и пилоты 1-й группы, потому что аэродром Шакка оказался больше непригоден для использования.
   В сумерках боевые корабли начали с моря обстрел.
   – Довольно большие штуки они швыряют, – сказал Гёдерт, – почти наверняка с крейсеров или линкоров.
   Глухой гул регулярных разрывов, весьма отличавшийся от шума, производимого взрывами бомб, действовал на нервы. У нас отсутствовала связь с инспектором истребительной авиации, начиная с полудня. Связисты продолжали вести поиск на различных частотах, то вступая в контакт со штабом 2-го воздушного флота, то снова теряя его и продолжая поиск в эфире. Британский флот, очевидно, обстреливал береговую оборону, что могло означать прелюдию к высадке в Марсале или маневр по отвлечению наших сил. Хотя все мы смертельно устали, никто не думал о сне. Грохот орудий кораблей, накатывающийся с моря, и шум взрывов исключали любой отдых или расслабление.
   На рассвете мы должны были снова вылететь на разведку, даже притом, что мы не знали, кому мы должны будем сообщить о ее результатах. С нашими немногими остающимися самолетами мы должны продолжать атаковать бомбардировщики. Мы не нуждались ни в каких приказах относительно этого. Недалеко от передовой взлетно-посадочной площадки, которую этим утром обнаружили «киттихауки», Штраден нашел луг, на котором, как он полагал, смогут разместиться остатки эскадры. Мы намеревались перелететь туда на рассвете и действовать оттуда, при условии, что союзники тем временем не высадятся в Марсале, а также что у нас все еще останется достаточно самолетов, чтобы выполнять эффективные вылеты. Мне было необходимо связаться с инспектором истребительной авиации и выяснить, правда ли, что американцы продвинулись далеко на север и достигли центра острова, тем самым угрожая разрезать наши силы на две части. Держа эту возможность в памяти, я отдал распоряжения относительно плана, который предусматривал, что наземный персонал эскадры на всем имеющемся транспорте должен был по шоссе вдоль северного побережья отойти к Мессине, в то время как пилоты должны были продолжать летать, пока не останется ни одного самолета, пригодного для полетов. Если я не смогу что-нибудь выяснить о текущем положении, то должен буду полагаться на информацию, добытую нашей собственной разведкой.
   Тем вечером даже обычный мрачный юмор иссяк. Тревога, явная или скрытая в разной степени, преследовала нас, подобно кошмару. Теперь каждый, следуя за несложным ходом мыслей и взвесив все возможности, понимал, что ситуация стала чрезвычайно серьезной. Они восприняли уход Фрейтага как предзнаменование несчастья. Действительно, никто из нас никогда не думал, что с ним могло что-нибудь случиться в полете или в бою. Если бы он был достаточно удачлив, выпрыгнув на парашюте и опустившись на твердую землю, мы, несомненно, уже узнали бы об этом, каждый в этих обстоятельствах сделал бы все возможное, чтобы сообщить в его подразделение.
   Сегодня, как всегда, он носил бы свои безупречно белые гольфы и желтые сандалии, которые так часто были объектом моей критики.
   Тереза уронила несколько слез, когда ей сказали о несчастной судьбе Фрейтага. Она девушка со странным, рассеянным и флегматичным характером, обычный ребенок сицилийских деревни и народа, и, возможно, переживаний этой ужасной войны слишком много для ее маленького ума. Теперь она молча сидела около своей бабушки, безучастно глядящей перед собой.
   Никто в гроте не чувствовал никакого желания пить марсалу или вермут больше, чем это было необходимо для утоления жажды. В любом случае большую часть содержания бутылок, приготовленных для нас Толстяком, всегда выпивал Фрейтаг.
   К полуночи противник, очевидно, решил дать своим экипажам немного сна, обстрел ослаб и продолжали стрелять лишь несколько орудий. В конечном счете, они тоже замолчали, к этому времени даже наши «раздражители»[96] оставили дежурство и улетели домой в Тунис или Бизерту.
   Поскольку шум стих, напряженность спала, и истощение, соединенное у большинства со здоровой конституцией, погрузило всех присутствовавших в короткий, без сновидений, сон. Лишь несколько человек были не способны заснуть, но они остались в гроте, поскольку не имело смысла возвращаться в квартиры на оставшуюся часть ночи, кроме того, «веллингтоны» могли снова начать бомбежку, и им пришлось бы идти назад.
   Появившийся гауптман Кегель присел около моей раскладушки, чтобы доложить о своем осмотре аэродрома Джербини. Он говорил шепотом, чтобы не тревожить спящих, одновременно полируя свои очки. Певучим тоном коренного саксонца он описал свой полет в Джербини и ужасную картину опустошения, которую там обнаружил.
   – Я думаю, что мы сможем приземлиться в Джербини, – сказал он, – потому что комендант и его люди продолжают расчищать одну или две взлетно-посадочные полосы. Они даже получили несколько рабочих подразделений, которые также имеют потери. Это только мальчики – проклятый позор! Если вы будете патрулировать над Мессинским проливом, то должны сбросить подвесные топливные баки лишь в крайней ситуации или, конечно, вовремя выйти из боя, потому что сомневаюсь, что иначе вы сможете снова приземлиться. Едва одна партия тяжелых бомбардировщиков оставляет Джербини, как над ним появляется другая. Можно подумать, что они имеют их слишком много. Воздух, вероятно, завтра будет более безопасным местом, чем земля.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 [15] 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация