А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Физиологическая фантазия" (страница 4)

   Глава четвертая
   ДАВЯЩЕЕ ПОГЛАЖИВАНИЕ ОТ ПОДБОРОДКА К УХУ

   После бурного разговора с Фаустой Таня вдруг ожила, как тот губастый человечек из черного дерева. Забегала по квартире, захлопотала: действительно, надо переодеться, накрыть на стол, украсить испеченный с утра пирог, немножко убраться в квартире.
   Таня быстренько собрала в приемной использованные инструменты, положила в стерилизатор. Потом зашла в гостиную, окинула взглядом зеркально-хрустальные поверхности: уж нет ли на них, не дай бог, какой пылинки. Потом – в спальню, где на трех стеклянных этажерках расставлена коллекция кукол Фаусты. Таня заботливо подвинула игрушечных людей, чтобы они были выстроены на полках ровными красивыми рядами: коллекция очень ценная, с большим количеством старинных фарфоровых кукол в роскошных костюмах. Был даже десяток экспонатов восемнадцатого века в пудреных париках – наверное, достались Фаусте от одноименной прабабки вместе с рассказом о крамольной колбаске и с гравюрами, которые изображают Жеводанского зверя и прочие ужасы. Таня не понимала одного: зачем Фауста ставит рядом с этими редкостями бездарные современные игрушки. По соседству с двухсотлетними аристократами красовался плачущий Пьеро в шапке с бубенцами – ну, хотя этот ладно, еще так-сяк, но уж надувной спортсмен с бицепсами и целлулоидный голубоглазый голыш были просто верхом вульгарности. Да и это… Это еще что такое?
   Не на самой этажерке, а сбоку, на подоконнике, словно готовясь к переезду на полку, лежала большая кукла – Гарри Поттер в круглых очках. Эту куклу Таня видела в первый раз. Она взяла ее в руки и, видимо, неосторожно нажала на спрятанную где-то внутри батарейку, потому что Гарри Поттер залился смехом и спросил:
   – Можно я приду к вам завтра в гости?
   Таня испугалась и бросила игрушку назад на подоконник. Хватит с нее на сегодня бензол-бензоата. А эти дурацкие куклы – ну их совсем, ее любимые африканские человечки, которых привез консул, куда интереснее.
   – Таня, гость пришел, – раздался голос Фаусты Петровны из передней.
   – Да-да, иду, – отозвалась девушка, но сама почему-то осталась стоять около этажерки с куклами. Вот ведь, пришел – иголочка, мгновенно кольнувшая в животе и в груди, – впрочем, какое это имеет ко мне отношение… я так и не украсила пирог… бензол-бензоат, можно я приду к вам в гости, колбаска в банке, кошелек, подсунутый под зад… сумка… Сумка? Ну да, ведь доктор всегда выигрывает. Она хохочет, и ее волосы сверкают в свете хрустальной люстры… Я бежал кросс из Африки…
   – Таня!
   Фауста уже усадила Марка в гостиной, на диване. Он извинялся за то, что пришел без камеры, – хотел взять у товарища, а того весь день не было дома.
   – Ничего страшного. Вернешься завтра, – сказала Фауста.
   – Спасибо, – Марк улыбнулся и посмотрел на вожделенную гравюру в золотой рамке. – Зато я принес вам подборку статей. Вы же говорили, что вас интересует история о Жеводанском звере?
   – Да, – сказала Таня, но Марк даже не расслышал, потому что Фауста громко заявила:
   – Особенно нас интересует, как дела у милиции с расследованием убийства.
   – Я не знаю, – развел он руками. – Все что мог, я им рассказал. Сделал копии со всех документов, – он показал толстую кожаную папку. – Но даже если предположить, что это такой же зверь, как был в XVIII веке в Жеводане, то как узнать, где он прячется? Я уж не спрашиваю, откуда он здесь взялся.
   – Можно, например, было бы провести аналогию с тем местом, где он прятался в Жеводане, – предложила Таня.
   – Но этого так никто никогда и не узнал, – ответил Марк. – Животное возникало словно из ниоткуда, поди пойми, где оно пряталось. Это такая странная область: огромные каменистые плато, по полгода занесенные снегом, совершенно пустынная местность. В самом глухом и холодном поселении находится монастырь, а при нем – приют для паломников, которые шли к Святому Иакову Компостельскому, далеко-далеко, в Испанию, на край земли…
   Он говорил, и Таня словно видела безнадежно тоскливый край: сухую землю, перемешанную с камнями, комки глины, бездарную, неблагодарную почву, только в мае покрывающуюся ковром лимонных нарциссов, а по шесть месяцев в году подернутую ледяной коркой. Свищет ветер, несет белая поземка, заметает землю снегом, на котором цепочкой отпечатываются следы усталых паломников. А где-то там, за монастырем, среди зимы и холода, рыщет неведомое чудовище, и его прямые мощные лапы не спеша вдавливаются одна за другой в свежий снег: шлюмф-шлюмф, шлюмф-шлюмф…
   – А еще там есть геологические диковины, – сказал Марк. – Застывший поток доисторической лавы и гигантский каньон реки в форме лошадиной подковы. Посреди каньона – остров земли, словно корабль. Кстати, на нем и стоит церковь святой Фаусты. Это место называется Бозуль. Я выдвинул гипотезу, что животное пряталось именно там.
   – Вот я об этом и говорила, – обрадовалась Таня. – Надо отыскать такой же Бозуль в Москве. И все, готово.
   – В Москве нет каньонов и застывшей лавы, – заметила Фауста.
   – Ну, может, не такую большую впадину… что-нибудь похожее: река, нечто в форме корабля… – увлеклась расследованием Таня.
   – А ведь верно. Река – значит вода, корабль – большой дом, – начал было Марк, но Фауста прервала его:
   – Все, для аперитива достаточно. Прошу к столу. Про своего зверечка расскажешь после ужина.
   Ужинали в столовой, при свечах.
   Взявшись за прибор, Таня вспомнила, что так и не украсила пирог. Испугалась, что Фауста Петровна рассердится. Но закусок, подготовленных армией домработниц, оказалось столько, что она утешила себя: может, до десерта дело и не дойдет. Да и сама доктор, оказывается, постаралась, приготовив на горячее редкое мясное блюдо по старинному рецепту. Рецепт, конечно, достался ей от прабабки и вызвал большой интерес у Марка, который опять стал вспоминать про пресловутый Жеводан. Тане, честно говоря, это блюдо не понравилось совсем. Требуха в соусе была сложена и перевязана на тарелке таким образом, что являла собой полное сходство с мужскими гениталиями. Да и запах специфический – что говорить, требуха она и есть требуха, – и пробовать это Тане совершенно не хотелось. Но попробуй-ка тут не съешь, когда доктор смотрит на тебя с насмешкой, а Марк восхищается гениталиями с требухой и говорит, что это блюдо называется «трипу» и происходит как раз с родины зверя и святой Фаусты.
   А доктор разливала вино с особой улыбкой – улыбкой для разливания вина: мол, вам белого или красного, а что я замыслила, никому не известно и, может быть, даже мне самой.
   Таня с трудом проглотила несколько кусочков «трипу» и теперь опасалась выговора за неукрашенный пирог. Она бы предпочла, чтобы этот ужин поскорее завершился и Марк еще что-нибудь рассказал о Жеводанском звере. Поэтому она еле дождалась момента, когда все наконец наелись и перешли в гостиную пить кофе. Конечно, первой задать вопрос она боялась, но надеялась, что наступил миг, когда Фауста спросит об этом сама.
   И та действительно сказала:
   – Так что за документы ты нам принес, Маркуша?
   – Ах, это, – спохватился Марк, разомлевший от вкусной еды; он, казалось, и забыл об основной цели своего прихода, но вовремя опомнился. – Вот, принес вам описания Зверя. Послушайте.
   Он извлек из папки пачку листов и начал читать:
...
   – «Существо это значительно крупнее волка; морда точно у борзого пса; уши кверху заострены, будто рога; спина в черных полосах; пасть огромна и усеяна острыми, как бритва, клыками, способными в один миг отгрызть голову от туловища. Движения его неторопливы, хотя в случае надобности оно может перемещаться гигантскими прыжками – необычайно ловко и быстро – и в считанные мгновения без особого труда одолеть расстояние в два или три лье. Оно встает на задние лапы, одним прыжком кидается на жертву и хватает ее за голову».
   – Вот ужас, – сказала Таня, а Фауста только спросила:
   – И что?
   – Как что, – ответил Марк. – Ведь получается, что это и не волк вовсе. Смотрите: зауженная, как у борзой, морда, скорее кошачий, чем волчий хвост и совсем уж не волчьи клыки, из-за которых пасть приобретает странные очертания!
   – У страха глаза велики, – заметила Фауста. – Кто знает, какой он был на самом деле. Человеку со страху могло и померещиться.
   – Да нет, – упорствовал Марк. – Есть десятки свидетельств. И во всех Зверь описывается то ли как саблезубый тигр, то ли как пес бойцовой породы. И вел он себя совсем не как волк. За три года загубил более ста человек. Запугал местное население так, что даже на ярмарку крестьяне отправлялись как минимум втроем, да еще вооружались пиками и ружьями. Но Зверь нападал даже на такие отряды. Правда, люди выставляли копья, и иногда им удавалось отбиться. Иногда даже случалось ранить загадочного врага, но пули и удары словно отскакивали от его шкуры, никак не влияя ни на его боеспособность, ни на быстроту перемещения. Уже на следующий же день он, бывало, сеял смерть в другой части Жеводана, отстоящей на десятки километров!
   К тому же, атаковал Зверь тоже не по-волчьи: вставал на дыбы и бил передними лапами. В сочетании с кошачье-тигриным хвостом эти детали наводят на серьезные размышления.
   – Вы хотите сказать, что это был тигр? – спросила Таня, опять широко раскрывая глаза.
   Марк взглянул на нее и улыбнулся, обнажив два ряда больших и крепких зубов. Ему нравилось впечатление, которое его рассказ производил на девочку.
   – Однажды я был на конгрессе по криптозоологии, – произнес он. – Там серьезно обсуждалась версия саблезубого тигра в применении к Жеводанскому зверю. Классические махайродусы вымерли в Евразии многие миллионы лет назад. Но все-таки можно вспомнить, что на территории современной Франции во время последнего оледенения жил так называемый саблезубый кот – гомотерий. Однако невероятно, чтобы это животное никак не проявило себя ни до, ни после рокового периода. Жеводан, конечно, местность и по нынешним меркам труднодоступная: ущелья, заросли, овраги. Но не джунгли все-таки. Вряд ли там могло веками жить реликтовое животное, никак не контактируя с человеком. В таких случаях местные жители что-то знают о подобных видах, хотя бы легенды, а в Жеводане Зверь был совершенно не известен. Единственный аналог – оборотень, французский «лу-гару» или немецкий «вервольф».
   «Оборотень, как есть оборотень», – словно опять услышала Таня пришепетывания старушки у подъезда. Хотела спросить, тигр это все-таки, саблезубый кот или вервольф, но не решилась.
   Фауста Петровна тоже молчала.
   Но Марк, не замечая этого, продолжал разглагольствовать:
   – При этом странно, что Зверь наносил основные раны не когтями, а зубами. Он как будто не умел убивать. Хватал не по-волчьи, за горло, – а за лицо. Люди в основном умирали от болевого шока. И действовал он осторожно, не то что бешеные волки, которые бросаются на любого, кто встречается на их пути, нимало не заботясь о собственной безопасности. Нет, Зверь действовал избирательно и умел уходить от опасности.
   – Чем же закончилась эта история? – спросила Фауста загробным голосом.
   – Против Зверя стали снаряжать целые охотничьи экспедиции, а однажды король Людовик XV выслал настоящую армию. Долго эти походы оставались безуспешными, но один раз главному королевскому ловчему удалось подстрелить чудовище, в желудке у которого обнаружили останки человека. Франция ликовала; ловчего щедро наградили и возвели в дворянское звание; из шкуры Зверя набили чучело. Чучело, к сожалению, сгорело при пожаре в Музее естественной истории в начале XIX века… А убийства в Жеводане продолжились.
   – Так что же, выходит, их было два? – охнула Таня.
   – Как минимум два, – ответил Марк, – и, возможно, это были самец и самка.
   И в комнате опять наступила тишина: только ветер рвался за высокими окнами, звал туда, туда-а, к чистым, на край земель, где нет ни оборотней, ни саблезубых котов.
   – Наговорил страхов на ночь глядя, – сказала Фауста. – Ну ладно уж, досказывай, чего там.
   – Второго зверя убил местный охотник, Жан Шастель, два года спустя после смерти первого. Чучело тоже не сохранилось. Остались только редчайшие гравюры, – Марк перевел взгляд на стену, – по которым можно судить о том, что же это было за животное. Предположения, конечно, самые разные. Некоторые считали, что орудовал маньяк с дрессированными собаками. Читали, наверно, «Собаку Баскервилей»?
   Фауста неохотно кивнула.
   – Это один из вариантов истории о Жеводанском звере. Этакий Джек-потрошитель, укротитель бойцовых псов. Вы ведь знаете, что такие псы вгрызаются человеку именно в лицо? А в «Тиле Уленшпигеле», если помните, другой вариант: мерзкий рыбник в волчьей шкуре нападал на прохожих и прокусывал им горло длинной вафельницей с железными зубами. И потом вот еще что, – добавил Марк, не отводя глаз от разгоревшегося Таниного лица: волнение необыкновенно красило ее. – Зверь, по крайней мере один из них, охотился именно на молодых девушек. Утаскивал их в лес, а когда находили трупы, то всякое можно было подумать. Поэтому версия о маньяке имеет основания.
   – И что, маньяка так и не нашли? – спросила Фауста. – Как Джека-потрошителя?
   – Ну, доподлинно Действо о Звере так никогда и не разрешилось, – ответил историк, – хотя на эту тему написано море научных работ и даже романы. В одном из романов маньяком оказывается сын Жана Шастеля – того самого, который убил второго зверя. Этот человек по имени Антуан в юности попал в плен к корсарам, оказался невольником в Алжире и был там оскоплен. Его приставили охранять гарем, а потом перевели сторожить зверинец. Через несколько лет он бежал, долго скитался по Востоку и наконец вернулся домой – с полностью сдвинутой психикой и с ручной пещерной гиеной, которую обучил бросаться на людей. Отец долго покрывал его из жалости, а когда ситуация стала нестерпимой, сам пристрелил людоеда. Впрочем, эта версия хромает, как и все остальные: кидаться в одиночку на людей и хватать за лицо гиена точно не будет. Хотя, конечно, они любят разрывать свежие могилы и поедать трупы с рыдающе-хохочущими криками. Как настоящие оборотни.
   «Значит, все-таки оборотни», – опять подумала Таня, а Фауста сказала:
   – Ты не устал еще, сказочник? Выпей-ка лучше коньячку, а то говоришь и говоришь уже два часа подряд.
   – А тебе, между прочим, – повернулась она к Тане, – уже давно пора домой. Забыла, что тебе завтра утром в институт, на собрание? Совсем за лето распустилась, а скоро уже опять учиться идти.
   – Да-да, конечно, – послушно сказала Таня и заторопилась в прихожую.
   – До свиданья, Таня, – Марк напоследок опять улыбнулся ей, блеснув зубами.
   – До свиданья, – ответила девушка, не поднимая глаз.
   Фауста пошла проводить ее до лифта, по дороге снова за что-то отчитывая. Когда она вернулась, молодой человек стоял у стены с гравюрами и в который раз внимательно их разглядывал – или делал вид?
   – Марк? – вопросительно сказала Фауста.
   Он оглянулся. Лицо его стало хмурым – то ли от смущения, то ли от внутреннего сопротивления происходящему.
   – Что с тобой? – спросила доктор.
   – Голова болит, – ответил он.
   Голова у него вовсе не болела, но Марк был умный мальчик. И этот умный мальчик понимал, что попал в опасную ситуацию. Молодой человек прекрасно видел откровенный интерес, который выказывает к нему доктор, но интуиция подсказывала ему, что поддаваться на это никак нельзя. То есть, на самом деле, ему было бы не жалко уступить желанию Фаусты – он был пылким молодым мужчиной, сама чувственность, чего стоил один рисунок большого рта с полными губами: посмотришь, так сразу в глазах темнеет. Да и, сказать по правде, Марку льстило внимание этой зрелой роскошной львицы, но…
   Он испытывал необъяснимый, не поддающийся рациональному объяснению страх перед этим невозмутимым самодостаточным блеском. Этот взгляд свысока, небрежность в разговоре, равнодушный поворот шеи, сосредоточенность на самой себе – и пленяли, и отталкивали одновременно. А еще скука – ах, эта скука в глазах…
   Но отталкивала она больше, чем пленяла. И еще вызывала отчаянный страх, что он пройдет, как песчинка, через эту выхоленную плоть, растеряв в ее извивах и впадинах и дух, и тело, и душу. Обычно уверенный в себе, Марк терялся при приближении Фаусты, словно при столкновении с чем-то темным, аморфным и опасным. Сразу хотелось чего-то противоположного: домашнего тепла, уюта, наивного взгляда широко раскрытых девичьих глаз, которые смотрят на тебя с восхищением. Вот так, например, как только что смотрела на него Таня.
   И Марк ухватился за мысль о Тане, как за спасительную соломинку. Девушка была другой, совсем другой, чем Фауста. И только связав себя с этим другим, противоположным – простым, теплым и уютным, – Марк избавится от наваждения.
   – А ты иди сюда, я тебе сделаю массаж головы, – сказала Фауста.
   – Да ладно, не стоит, – упирался Марк.
   Но она взяла его за руку, подвела к дивану и заставила лечь. А сама села рядом, положила его голову к себе на колени и мягко коснулась руками лба.
   Прикосновение ее пальцев к вискам было так неожиданно сладко, что у Марка по телу словно пробежал ток. Потом ее руки спустились к его ушам.
   – Этот прием в профессиональном массаже называется «давящее поглаживание от подбородка к уху», – словно издалека проговорила Фауста и действительно надавила на какие-то точки. А потом накрыла его уши пальцами, и Марк перестал слышать хоть что-нибудь, кроме острого биения своей крови. Это было бы делом одной секунды – протянуть руки, обнять сидящую сзади женщину и уложить рядом с собой на диван, и все его внезапно разбуженное тело умоляло только об этом. Но Марк сжал зубы, закусил губу, пересилил себя.
   – Ты что это губы кусаешь? – с нежной насмешкой спросила Фауста. – Массаж не нравится? – и, наклонившись, провела прядью своих волос по закушенной губе.
   От этого прикосновения стало еще хуже. Марк понял, что надо спасаться.
   – Массаж очень понравился, – выпалил он, внезапно вскакивая с дивана. Он сделал это так стремительно, что даже Фауста растерялась и не смогла его остановить. – Спасибо большое, Фауста Петровна, за этот вечер. Я, пожалуй, пойду, а то что-то я совсем у вас засиделся.
   – Ты уверен? – спросила доктор. На ее обычно бесстрастном лице было написано разочарование.
   – Да, поздно уже, – быстро сказал Марк.
   А потом, отведя глаза:
   – Так можно мне вернуться завтра отснять гравюру?
   Прежде чем ответить, Фауста долго молчала. За стеклянными стенами пентхауса бесился, бушевал ветер, словно сердился, что вот, все было так хорошо, еще бы немного потерпеть, поскучать – и можно к чистым, вслед за паломниками, а теперь опять все, все сначала…
   Что сначала?
   Все сначала: снова эта нелепая любовь, и это желание, и ты знаешь, что удовлетворишь его в любом случае, любой ценой. А цена всегда одна – перемена тела без перемены души, и это значит: опять большие деревья у воды, зверь и темнота, и опять бесконечная, нестерпимо неизменная жизнь, и опять нельзя по косогору, за паломниками, а только шлюмф-шлюмф и – скука, скука… И ветер мечется, плачет: туда-а, туда-а…
   – Приходи, – проговорила, в конце концов, доктор. – Что же тут поделаешь?
   – Спасибо большое, – с облегчением выдохнул Марк. Несмотря на страх он все же не хотел просто так, насовсем покинуть этот хрустальный дом. Слишком многое притягивало его туда. Проще всего это было объяснить любовью к простой и милой Тане, на которой он сознательно сконцентрировал все накопившееся в нем эмоциональное напряжение. – До свиданья, Фауста.
   – До свиданья, Марк.
Чтение онлайн



1 2 3 [4] 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация