А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Подозреваемый" (страница 10)

   Глава 16

   В двух кварталах от дома Митч припарковался у тротуара. Двигатель не выключил, сидел с закрытыми окнами и запертыми дверцами.
   Не мог припомнить случая, чтобы прежде он запирал все дверцы, сидя в машине.
   Он посмотрел в зеркало заднего обзора в полной уверенности, что замок багажника открылся, крышка поднялась и любой желающий может увидеть завернутый в брезент труп. Но, разумеется, крышка оставалась закрытой.
   В бумажнике покойника лежали кредитные карточки и водительское удостоверение на имя Джона Нокса, выданное в штате Калифорния. С фотографии молодой человек, который приставлял к его затылку пистолет, улыбался, словно идол фанатов рок-музыки.
   В бумажнике лежали пятьсот восемьдесят пять долларов, в том числе пять сотенных. Митч пересчитал деньги, не доставая их из отделения для наличных.
   Содержимое бумажника ничего не говорило ни о профессии его владельца, ни о его личных интересах, ни о круге общения. Ни визитки, ни карточки библиотеки, ни карточки медицинской страховки. Никаких фотографий близких людей. Ни записок, ни карточки социального страхования, ни квитанций.
   Согласно водительскому удостоверению, жил Нокс в Лагуна-Бей. Наверное, обыск его дома мог бы привести к каким-то интересным открытиям.
   Митчу требовалось время, чтобы оценить риск визита в дом Нокса. Кроме того, ему требовалось заехать в одно место до шестичасового телефонного звонка.
   Он убрал бумажник, мобильник покойного и ключи в бардачок. Револьвер и кобуру, закрепляемую на лодыжке, сунул под водительское сиденье.
   Пистолет остался на пассажирском сиденье, скрытый пиджаком спортивного покроя.
   По лабиринту улиц, застроенных жилыми домами, где никогда не наблюдалось интенсивного движения, проигнорировав ограничения скорости и даже несколько знаков «Стоп», Митч добрался до дома родителей в восточной части Оранджа в 5.35. Остановился на подъездной дорожке, вышел из машины, запер дверцу.
   Красивый дом стоял на второй гряде холмов, третья возвышалась за ним. Улица с двумя полосами движения полого уходила вниз, к равнине. Вроде бы следом за ним никто не ехал.
   С востока дул легкий ветерок. Высокие эвкалипты шептались друг с другом тысячами серебряно-зеленых листочков.
   Снизу вверх Митч смотрел на единственное окно учебной комнаты. В восемь лет он провел в этой комнате двадцать дней при закрытых ставнях.
   Ограничение информации, поступающей в мозг посредством органов чувств, помогает сосредоточиться, улучшает мыслительные процессы. Вот какое теоретическое обоснование подводилось под темную, тихую, пустую учебную комнату.
   На звонок дверь открыл Дэниэль, отец Митча. В шестьдесят один год он оставался потрясающе красивым мужчиной. Волосы его были такими же густыми, что и в молодости, пусть и поседели.
   Лицом он не уступал любому красавцу-киноактеру, а вот зубы казались слишком маленькими. Это были его зубы, все до единого. Он сохранил их благодаря каждодневному уходу. Отбеленные лазером, они сверкали, но, слишком маленькие, напоминали зерна белой кукурузы в початке.
   На его лице отразилось неподдельное удивление.
   – Митч. Кэтрин не говорила, что ты звонил.
   Речь шла о матери Митча.
   – Я не звонил, – признал Митч. – Понадеялся, что никому не помешаю, если наведаюсь без звонка.
   – Практически всегда я чем-то занят, и тебе бы не повезло. Но как раз сегодня я свободен.
   – Хорошо.
   – Хотя я намеревался посвятить несколько часов чтению.
   – Я ненадолго, – заверил его Митч.
   Дети Дэниэля и Кэтрин Рафферти, уже взрослые, уважали право родителей на личную жизнь и понимали, что свой приезд нужно заранее с ними согласовать.
   В холле, стоя на белом мраморном полу, Митч, поворачивая голову вправо-влево, смотрел на бесконечное число отражений Митча в двух огромных зеркалах, забранных в рамы из нержавеющей стали.
   – Кэти дома? – спросил он.
   – У девочек выездной вечер, – ответил отец. – Она, Донна Уотсон и эта ужасная Робинсон пошли то ли в театр, то ли в кино.
   – Я надеялся увидеться с ней.
   – Они придут поздно. – Отец закрыл входную дверь. – Всегда приходят поздно. Болтают целый вечер. А потом стоят на подъездной дорожке и продолжают болтать. Ты знаешь эту Робинсон?
   – Нет. Впервые слышу о ней от тебя.
   – Она так раздражает. Не понимаю, почему Кэтрин нравится ее компания. Она – математик.
   – Я не знал, что математики раздражают тебя.
   – Эта раздражает.
   Родители Митча защитили докторские диссертации по психологии, оба были профессорами Калифорнийского университета, поэтому круг их общения состоял главным образом из гуманитариев. И появление в этом круге математика могло раздражать, как раздражает попавший в туфлю камешек.
   – Я только что смешал себе виски с содовой, – продолжил отец. – Налить тебе что-нибудь?
   – Нет, благодарю, сэр.
   – Я уже стал для тебя сэром?
   – Извини, Дэниэль.
   – Биологическое родство…
   – …не должно даровать социальный статус, – закончил Митч.
   От всех пятерых детей Рафферти ожидалось, что по достижении тринадцати лет они перестанут называть родителей «мама» и «папа» и перейдут на имена. Кэтрин, мать Митча, предпочитала, чтобы ее называли Кэти, а вот отец не желал, чтобы Дэниэль превращался в Дэнни.
   Будучи молодым человеком, доктор Дэниэль Рафферти имел четкое представление о том, как должно воспитывать детей. Кэти такого представления не имела, вот почему ее заинтересовали нетрадиционные методы Дэниэля, и ей хотелось знать, принесут ли они ожидаемый результат.
   Какое-то время они постояли в холле, словно Дэниэль не знал, как продолжить общение с сыном, а потом сказал:
   – Пойдем, посмотришь на мое последнее приобретение.
   Они пересекли большую гостиную, обставленную стальными столиками со стеклянной поверхностью, серыми кожаными диванами и черными стульями. В произведениях искусства также доминировала черно-белая гамма, иногда с одним цветовым элементом: синим прямоугольником, мазком зеленого, желтой полоской.
   Шаги Дэниэля Рафферти гулко отдавались от паркета из красного дерева. Митч двигался бесшумно, как призрак.
   В кабинете Дэниэль указал на стол:
   – Это самый красивый кусок дерьма в моей коллекции.

   Глава 17

   Обстановка кабинета в полной мере соответствовала гостиной, добавлялись только подсвеченные полки, на которых размещалась коллекция полированных каменных шаров.
   Последний экземпляр коллекции, размером чуть больше бейсбольного мяча, лежал на декоративной бронзовой подставке, которая стояла на столе. Алые вены с желтыми точками змеились по насыщенному медно-коричневому фону.
   Непосвященный мог бы подумать, что перед ним кусок полированного гранита. На самом деле речь шла об экскрементах динозавра, которые время и давление превратили в камень.
   – Минералогический анализ подтверждает, что это был хищник, – сообщил отец Митча.
   – Тираннозавр?
   – Размеры всей кучи предполагают, что динозавр был поменьше.
   – Горгозавр?
   – Если бы это нашли в Канаде, датированное поздним Юрским периодом, тогда мы могли бы говорить о горгозавре. Но кучу нашли в Колорадо.
   – Поздний Юрский? – переспросил Митч.
   – Да, поэтому это, скорее всего, дерьмо цератозавра.
   Отец взял со стола стакан с виски и содовой, а Митч подошел к выставочным полкам.
   – Несколько дней тому назад я звонил Конни.
   Конни, старшая из сестер, тридцати одного года от роду, жила в Чикаго.
   – Она все еще торчит в пекарне? – спросил отец.
   – Да, только теперь пекарня принадлежит ей.
   – Ты серьезно? Да, естественно, для нее типичный случай. Даже если она ступит одной ногой в трясину, все равно пойдет дальше.
   – Она говорит, что ей нравится.
   – Другого она сказать не может, независимо от того, правда это или нет.
   Конни защитила диплом магистра по политологии, прежде чем прыгнула с борта корабля в океан свободного предпринимательства. Некоторых такая перемена удивила, но Митч понимал сестру.
   Коллекция шаров из дерьма динозавров выросла с тех пор, как Митч видел ее в последний раз.
   – Сколько их у тебя, Дэниэль?
   – Семьдесят три. За последнее время мне удалось добыть четыре великолепных экспоната.
   Некоторые шары не превышали двух дюймов в диаметре. А самые большие отлично смотрелись бы на дорожках для боулинга.
   Преобладали оттенки коричневого, красного и золотого. В большинстве встречались вкрапления других цветов.
   – В тот же вечер я говорил с Меган, – добавил Митч.
   У двадцатидевятилетней Меган был самый высокий в семье Рафферти ай-кью, хотя и у остальных коэффициент интеллектуального развития значительно превышал средний уровень. Каждый из детей проходил тест три раза: в девять, тринадцать и семнадцать лет.
   После второго курса Меган бросила учебу в колледже. Она жила в Атланте и руководила процветающей фирмой по уходу за собаками: владела магазином и предлагала обслуживание на дому.
   – Она звонила на Пасху, спрашивала, сколько яиц мы покрасили, – отец поморщился. – Полагаю, думала, что это смешно. Кэтрин и я обрадовались тому, что она не объявила о своей беременности.
   Меган вышла замуж за Кармина Маффуци, каменщика с ладонями с суповую тарелку. Дэниэль и Кэти считали, что муж сильно уступает ей в интеллектуальном развитии. Они ожидали, что она осознает допущенную ошибку и разведется с ним до того, как рождение ребенка усложнит ситуацию.
   Митчу Кармин нравился. Покладистым характером, заразительным смехом и вытатуированной Птичкой Твити[10] на правом бицепсе.
   – А вот этот похож на порфир. – Митч указал на пурпурно-красный шар с золотыми блестками.
   Недавно он разговаривал по телефону и с младшей из сестер, Портией, но не стал упоминать об этом, чтобы избежать ссоры.
   Дэниэль отошел в угол, добавил в стакан и виски, и содовой.
   – Два дня тому назад Энсон приглашал нас на обед.
   Энсон, тридцатитрехлетний брат Митча, самый старший из пятерых детей, виделся с Дэниэлем и Кэти чаще остальных.
   Справедливости ради следует сказать, что Энсон всегда был любимчиком родителей, и возникающие у него идеи никогда не встречались ими в штыки.
   С другой стороны, статус любимчика Энсон заработал тем, что всегда оправдывал ожидания Дэниэля и Кэти. В отличие от остальных детей он наглядно доказал, что методы воспитания Дэниэля могут приносить плоды.
   В классе он учился лучше всех, был звездой школьной футбольной команды, но отказался от предлагаемых ему спортивных стипендий. Хотел, чтобы по достоинству оценивали не его силу, а ум.
   Академический мир был курятником, а Энсон – лисой. Он поглощал знания с аппетитом изголодавшегося хищника. Степень бакалавра получил за два года, магистра – за один, в двадцать три защитил докторскую диссертацию.
   Энсон не вызывал неприязни ни у брата, ни у сестер, они не испытывали к нему вражды. Наоборот, если бы они провели тайное голосование, выбирая в семье фаворита, все четверо отдали бы голоса за своего старшего брата.
   Доброе сердце и врожденное обаяние позволяли Энсону радовать родителей, не уподобляясь им. Это достижение по значимости не знало равных. Конкурировать с ним могла бы разве что удачная попытка ученых девятнадцатого века, имеющих в своем распоряжении паровые машины и примитивные аккумуляторы, отправить человека на Луну.
   – Энсон только что подписал контракт с правительством Китая, – сообщил Дэниэль.
   На каждой из бронзовых подставок имелась наклейка, извещающая, чье именно окаменевшее дерьмо красуется на ней: бронтозавра, диплодока, брахиозавра, игуанодона, стегозавра, трицератопса или какого другого ящера.
   – Он будет консультировать министра торговли…
   Митч не знал, какие методы анализа окаменевших экскрементов позволяли столь точно определить тип динозавра, который их «выкакал». Возможно, надписи на наклейках появились на основе гипотез, не имевших под собой убедительного научного обоснования.
   В некоторых сферах человеческого знания абсолютно точные ответы получить пока не удавалось, но Дэниэль не обращал внимания на подобные мелочи.
   – …а также министра образования.
   Успехи Энсона давно уже использовались, чтобы побудить Митча подумать о более амбициозной карьере, но попытки эти результата не приносили. Он восхищался Энсоном, но не завидовал ему.
   И пока Дэниэль расписывал очередное достижение Энсона, Митч взглянул на часы, с тем чтобы уйти до звонка похитителя и поговорить с ним в таком месте, где его никто не услышит. Но до назначенного срока оставалось еще восемнадцать минут.
   Ему казалось, что он пробыл в родительском доме как минимум минут двадцать, а на самом деле прошло только семь.
   – У тебя встреча?
   Митч уловил нотку надежды в голосе отца, но нисколько не вознегодовал. Он давно уже понял, что в отношениях с родителями нет места таким сильным и мучительным эмоциям, как негодование.
   Автор тринадцати занудных книг, Дэниэль полагал себя титаном психологии, человеком несокрушимых принципов и убеждений, скалой в реке американского интеллектуализма, вокруг которой менее значимых ученых уносило в забвение.
   Митч на сто пятьдесят процентов верил, что его отец никакая не скала. Куда больше ему подходило бы сравнение с летящей по воде тенью, от которой река не начинает ни бурлить, ни успокаиваться.
   И негодование по отношению к столь эфемерному человеку превратило бы Митча в еще большего безумца, чем капитан Ахав с его вечным преследованием белого кита.
   С самого детства Энсон убеждал Митча и сестер поменьше злиться, проявлять терпение, с юмором воспринимать подсознательную бесчеловечность отца. И теперь Дэниэль вызывал у Митча исключительно безразличие и желание побыстрее с ним расстаться.
   В тот день, когда Митч ушел из дома, чтобы снять квартиру напополам с Джейсоном Остином, Энсон сказал ему: если ты сейчас не будешь злиться на отца, то со временем ты начнешь его жалеть. Тогда Митч ему не поверил и на текущий момент относился к отцу со сдержанным снисхождением.
   – Да, – кивнул он, – у меня встреча. Мне пора.
   Уставившись на сына со жгучим интересом, который лет двадцать тому назад поверг бы Митча в ужас, Дэниэль спросил:
   – На предмет чего?
   Какие бы планы в отношении Митча ни строили похитители Холли, его шансы на выживание были невелики. И он даже подумал, что, возможно, это его последний шанс повидаться с родителями.
   О предмете встречи говорить Митч не мог, а потому ушел от прямого ответа:
   – Я приехал поговорить с Кэти. Может, заеду завтра.
   – Поговорить о чем?
   Ребенок может любить мать, которая не способна на ответную любовь, но со временем он понимает, что его чувство изливается не на плодородную почву, а на камень, где ничего вырасти не может. А потом вся жизнь ребенка может определяться укоренившейся в его душе злостью и жалостью к себе.
   Если мать – не монстр, если она всего лишь эмоционально не связана с детьми и поглощена собой, если она не активный мучитель, а всего лишь пассивный наблюдатель, у ребенка появляется третий вариант. Он может даровать ей помилование, не прощая, и находит в себе сострадание к ней, осознав, что ее ограниченное эмоциональное развитие не позволяет ей в полной мере наслаждаться жизнью.
   При всех ее научных достижениях Кэти ничего не знала ни о потребностях детей, ни об узах материнства. Она верила в причинно-следственный принцип взаимодействий между людьми, в необходимость вознаграждать правильное поведение, но под наградами подразумевала исключительно материалистическое.
   Она верила в совершенство человечества. Полагала, что детей необходимо воспитывать в жестких рамках, из которых нельзя выйти. И все для того, чтобы дети стали достойными членами общества.
   Она не специализировалась на этом направлении психологии. И, соответственно, могла бы и не стать многодетной матерью, если бы не встретила мужчину, который придерживался твердых принципов в воспитании детей и создал систему для их реализации.
   Поскольку Митч не мог прийти в этот мир без помощи матери, а ее беспомощность в вопросах воспитания не вызывала у него злобы, он относился к ней с нежностью, которая, однако, не тянула на любовь и даже привязанность. На большее она рассчитывать не могла, учитывая, что сентиментальность в ней отсутствовала напрочь. Эта нежность, однако, постепенно перерождалась в жалость, которую он не испытывал к отцу.
   – Ничего важного, – ответил Митч. – Поговорим в другой раз.
   – Я могу передать ей твои слова. – Дэниэль следом за Митчем пересекал гостиную.
   – Не нужно ничего передавать. Я оказался неподалеку, вот и заехал, чтобы поздороваться.
   Поскольку ранее подобного нарушения семейного этикета никогда не случалось, его слова Дэниэля не убедили.
   – Что-то тебя тяготит.
   «Думаю, ограничение информации, поступающей в мозг посредством органов чувств, скажем, на неделю, проведенную в учебной комнате, позволит избавиться от этих тягот», – хотелось сказать Митчу.
   Но он улыбнулся и сказал другое:
   – Я в порядке. И все у меня хорошо.
   Но Дэниэль, который совершенно не разбирался в чаяниях человеческого сердца, обладал удивительным нюхом на финансовые проблемы.
   – Если речь о деньгах, ты знаешь мою позицию.
   – Я пришел не за ними, – заверил его Митч.
   – Первейшая обязанность родителей, какой бы вид животных мы ни взяли, научить потомство самодостаточности. Дичь должна научиться убегать, хищник должен научиться охотиться.
   Митч открыл входную дверь.
   – Я – самодостаточный хищник, Дэниэль.
   – Хорошо. Рад это слышать.
   Он одарил Митча улыбкой, и тому показалось, что маленькие, неестественно белые зубы отца стали заметно острее с того момента, как он видел их в последний раз.
   На этот раз Митч не смог заставить себя улыбнуться в ответ, даже для того чтобы окончательно развеять подозрения отца.
   – Паразитизм, – продолжил Дэниэль, – не характерен ни для Homo sapiens, ни для любого вида млекопитающих.
   Пожалуй, немногие дети могли услышать такую фразу от одного из своих родителей.
   На крыльце Митч обернулся:
   – Передай Кэти привет.
   – Она будет поздно. Они всегда задерживаются, когда к ним присоединяется эта Робинсон.
   – Математики, – пренебрежительно бросил Митч.
   – Особенно эта.
   Митч захлопнул дверь. Спустившись с крыльца и отойдя на несколько шагов, обернулся. Внимательно оглядел дом, понимая, что, возможно, уже никогда его не увидит.
   Он не только жил здесь, но и учился с первого по двенадцатый класс. И большую часть своей жизни провел в этом доме, а не вне его.
   Как всегда, его взгляд остановился на одном окне второго этажа, которое закрывалось ставнями изнутри. Окне учебной комнаты.
   Теперь, когда дети покинули дом, для чего родители использовали эту комнату?
   Дорожка огибала дом, вместо того чтобы вести прямо к улице, и когда Митч опустил глаза, то оказался лицом не к двери, а к одной из двух стеклянных панелей, которые располагались по обе стороны от нее, и увидел отца.
   Дэниэль стоял перед большим зеркалом, разглядывая свое лицо. Поправил седые волосы. Протер уголки рта.
   Митч понимал, что подсматривать нехорошо, но не мог отвести глаз.
   Ребенком он верил, что у родителей есть секреты, и он, вызнав их, сможет освободиться. Дэниэль и Кэти, однако, знали, как хранить секреты, если они и были, всех держали на расстоянии вытянутой руки.
   В холле Дэниэль большим и указательным пальцем ущипнул левую щеку, потом правую, чтобы придать им румянца.
   Митч подозревал, что отец уже и забыл о его появлении в доме, благо приходил он не за деньгами.
   В холле Дэниэль вертелся перед зеркалом, словно гордясь шириной плеч, узостью талии.
   И как легко было представить себе, что отец, стоящий между зеркалами, не отбрасывал тысячу отражений, как Митч, потому что был не человеком, а призраком.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 [10] 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация