А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Слезы дракона" (страница 32)

   Глава 6

   По будням Таня Делани работала частной сиделкой в ночную – «кладбищенскую» – смену: с двадцати часов вечера до восьми утра. В некоторые из ночей она и впрямь предпочла бы работать на кладбище. Дженнифер Дракман была, пожалуй, пострашнее всего, с чем ей пришлось бы на нем столкнуться.
   Сидя в кресле подле постели слепой, Таня молча перелистывала страницы одного из романов Мэри Хиггинс Кларк. Она обожала читать, особенно по ночам, и колдовское время работы как нельзя более устраивало ее. Бывали ночи, когда Дженнифер ни разу не просыпалась, и тогда Таня могла, не отрываясь, прочесть сразу целый роман и начать новый.
   Но чаще всего Дженнифер не спала ночами и, снедаемая страхом, беспрестанно что-то бормотала. Таня, понимая, что бедная женщина просто не в себе, знала, что бояться ее нечего, но агония ужаса у той была настолько ярко выраженной, что передавалась и сиделке. И тогда по коже у нее начинали ползать мурашки, шея дубела, и она со страхом посматривала на мрак за окном, словно кто-то грозил ей оттуда, и пугалась малейшего неожиданного шороха.
   Но в ту среду предрассветные часы не были наполнены криками, надрывным плачем и потоками слов, таких же бессвязных и бессмысленных, как маниакальный бред религиозного мартиролога, одновременно вещающего на разных языках. Дженнифер спала, правда, не очень хорошо, потому что ей снились кошмары. Временами, не просыпаясь, она, жалобно застонав, здоровой рукой пыталась ухватиться за рейку, безуспешно силясь приподняться в постели. Когда побелевшие от напряжения, истонченные, как кости скелета, пальцы сжимали стальной брус и атрофированные мускулы едва обозначались на исхудавшей руке, а на истощенном и бледном лице наглухо зашитые веки проваливались в пустые глазницы, она походила не столько на больную женщину, силившуюся приподняться в постели, сколько на мертвеца, пытавшегося выбраться из гроба. В бреду она не выкрикивала слова, а произносила их отчетливым драматическим шепотом, в котором проглядывало нечто трагическое. Голос, казалось, возникает из ниоткуда и плывет в воздухе, как голос духа, вызванного из глубин Вселенной во время спиритического сеанса:
   – Он убьет нас всех… убьет… убьет нас всех…
   Таня передернула плечами от страха, но попыталась снова углубиться в детектив, хотя и чувствовала себя виноватой перед пациенткой. Ей бы по крайней мере следовало разжать вцепившиеся в брус пальцы Дженнифер, пощупать лоб, убедиться, что температура у той нормальная, нашептать ей что-нибудь утешительное, чтобы утихомирить взыгравшие волны страстей и привести корабль кошмара в тихую, мирную гавань спокойного сна. Она была отличной сиделкой и обыкновенно тотчас бросалась на помощь мечущейся в тисках кошмара пациентке. Но на этот раз она так и осталась недвижимой в своем кресле с детективом на коленях, так как не желала рискнуть разбудить Дженнифер. Ибо, проснувшись, та из кошмара могла с ходу впасть в один из своих истерических припадков с криками, плачем без слез, стенаниями, бурными, но бессмысленными и бессвязными потоками слов, от которых у Тани холодела кровь и по телу бегали мурашки.
   В воздухе прошелестело, словно из бездны:
   – …мир в огне… потоки крови… огонь и кровь… я породила сатану… Господи, помоги мне, матери сатаны.
   Тане очень хотелось прибавить мощности в термостате, но она знала, что в палате и так уже чересчур тепло. Пронзивший ее холод был внутри ее, а не снаружи.
   – …холодный ум… мертвое сердце… бьющееся, но мертвое…
   Таня часто задавала себе вопрос, какое же страшное горе должна была пережить эта бедная женщина, чтобы оказаться в столь безнадежно-отчаянном состоянии? Что довелось ей увидеть? Что выстрадать? Какие воспоминания мучили ее?

   Глава 7

   «Грин-Хаус», расположившийся на Тихоокеанском прибрежном шоссе, представлял собой комплекс, куда входили ресторан, выдержанный в типично калифорнийском духе, с папоротниками в кадках и множеством других растений в горшках, изобилие которых претило даже Гарри, и огромный бар, посетители которого, очумев от папоротникового роскошества, научились держать его здесь под строгим контролем, непрерывно поливая землю в кадках виски, в буквальном смысле слова отравляя растениям жизнь. В это время суток ресторан был уже закрыт.
   Известный же всей округе бар оставался открытым для посетителей до двух часов ночи. Помещение бара было выкрашено в стиле арт деко в черно-серебристо-зеленые тона, полностью отличаясь от смежного с ним ресторана и претендуя на определенный, хотя и довольно вымученный, шик. Но самое главное, помимо крепких напитков, здесь торговали и закуской.
   Окруженные со всех сторон чахлыми, желтеющими растениями, около тридцати посетителей бара пили, разговаривали и вполуха слушали мелодии, исполняемые джазовым квартетом. Репертуар оркестра состоял из модернизированных, густо орнаментированных известных джазовых номеров эпохи биг-бэнда. Две пары, которым было невдомек, что такую музыку принято слушать, а не танцевать под нее, неуклюже топтались на площадке под звуки почти напевных, но часто меняющих свой ритм мелодий, в которые к тому же то и дело вплетались инструментальные импровизации, могущие сбить с толку любого Фреда Астера или Барышникова.
   Когда Гарри и Конни вошли в зал, моложавый, лет тридцати, метрдотель быстрым взглядом несколько озадаченно окинул их с ног до головы. На нем был шикарно пошитый костюм, шелковая, ручной работы, бабочка и красивые ботинки, такие мягкие, что казалось, были сделаны из кожи новорожденного теленка; ногти его были до блеска отполированы, на зубах сияли коронки, волосы тщательно завиты и напомажены. Он незаметно подал знак одному из барменов, намереваясь выставить их, как самых последних бродяг.
   Если не считать запекшуюся в уголке рта кровь и синяк, захвативший добрую часть лица и начинавший уже темнеть, вид у Конни был вполне сносный, хотя и несколько помятый, зато Гарри представлял собой весьма впечатляющее зрелище. Насквозь промокшая от дождя одежда, потеряв свою прежнюю форму, вся в складках и морщинах, словно саван древней мумии, висела на нем мешком. Когда-то белоснежная и хрустящая свежестью рубашка теперь обрела какой-то крапчато-серый вид и насквозь пропахла дымом пожара, от которого он чудом уволок ноги. Грязные, все в царапинах и вмятинах ботинки казались ношеными-переношеными. На лбу влажно поблескивала кровавая, величиной с хороший пятак, ссадина. На щеках и подбородке проступила колючая щетина, так как он уже почти целые сутки не брал в руки бритву, а ладони были черны от грязи, которую он перебирал руками на лужайке у Ордегарда. Гарри понимал, что от бродяги, находившегося снаружи, которому Конни пригрозила принудительным лечением от пьянства, его отделяет разве что один только шаг на социальной лестнице, да и тот уже почти сократился до минимума, если судить по угрожающему виду метрдотеля.
   Еще вчера Гарри ни за какие деньги не согласился бы в таком затрапезном виде появиться на людях. Но сейчас ему было на это совершенно наплевать. Слишком остро стоял вопрос о жизни и смерти, чтобы беспокоиться о том, какое впечатление производят он сам и его одежда.
   Не дожидаясь момента, когда их начнут выставлять из «Грин-Хаус», оба, не сговариваясь, предъявили метрдотелю свои полицейские значки.
   – Полиция, – грозно объявил Гарри.
   Никакая отмычка, никакой пароль, никакая голубая кровь, ни даже истинное доказательство принадлежности к королевской фамилии не способны столь быстро и эффективно отворять двери, как маленький полицейский значок. Отворять, правда, не всегда с большой охотой, но тем не менее все же отворять.
   Помогло и то, что Конни была Конни.
   – Не просто полиция, – прибавила она, – а полиция, обосранная с ног до головы, полиция, у которой выдался неудачный денек и которой явно не по нутру, что какой-то там вонючий придурок боится, что она, полиция, своим видом может оскорбить изысканные чувства его клиентов.
   Их тотчас с вежливыми поклонами провели к столику, стоявшему, по счастью, в глубине зала, в тени, подальше от других посетителей.
   Мгновенно припорхнула официантка в коротенькой юбочке, сказала, что ее зовут Бамби, сморщила носик, натянуто-приветливо улыбнулась и приняла у них заказ. Гарри попросил принести ему кофе и средней величины гамбургер с чеддером.
   Конни пожелала, чтобы ее гамбургер был немного недожарен, с сыром и обильно приправлен свежим луком.
   – Мне тоже кофе, и принесите нам по двойному коньяку «Реми Мартэн», – проговорила она, а затем, обратившись к Гарри, добавила: – Формально мы же не на службе. Но если ты себя чувствуешь так же хреново, как я, в чем я ни капельки не сомневаюсь, то одним кофе с гамбургером нам явно не обойтись.
   Пока официантка выполняла заказ, Гарри пошел в туалет, чтобы хоть немного отмыть руки. Чувствовал он себя, как верно подметила Конни, более чем «хреново», а зеркало убедительно показало ему, что выглядел он и того хуже. Ему долго пришлось уговаривать самого себя, что поросшее щетиной, посеревшее лицо с впавшими, бегающими глазами, уставившееся на него из зеркала, – это его лицо.
   Намылив руки, он начал энергично соскребать с них грязь, но та упорно не желала уходить из-под ногтей и со сгибов пальцев. И руки его после мытья так и остались похожими на руки автослесаря.
   Он плеснул в лицо холодной водой, но вода не освежила его и не отвлекла от мрачных предчувствий. Прошедший день нанес его психике непоправимый урон. Потеря квартиры и всего нажитого, ужасная смерть Рикки, цепь странных, сверхъестественных событий пошатнули его веру в разум и порядок. Затравленное выражение, которое он увидел на своем лице в зеркале, теперь надолго останется у него, если, конечно, предположить, что каким-то чудом ему удастся прожить дольше, чем оставшиеся несколько часов до рассвета.
   Обескураженный своим отражением в зеркале, он почти уверил себя, что оно не простое, а волшебное, прямо из сказки – дверь в иной мир, окно в прошлое или в будущее, темница, в которой заключена душа злой королевы, волшебное зеркало из «Белоснежки», заявившее злой мачехе, что не она самая красивая женщина на свете. Гарри приложил руку к гладкой стеклянной поверхности, теплые пальцы ткнулись в холодное стекло, и ничего сверхъестественного не произошло.
   Однако, если учесть все, что с ним случилось в течение последних двенадцати часов, ожидание волшебства меньше всего свидетельствовало, что он сошел с ума. Скорее реальностью было то, что он попал в волшебную сказку, мрачную, наподобие «Красных ботинок», герои которой терпят страшные физические и душевные муки, подвергаются чудовищным пыткам, умирают ужасной смертью и наконец обретают свое счастье, правда, уже не на земле, а в раю. Сюжетец, скажем прямо, был весьма непривлекателен для человека, который, как он, не был уверен, что после смерти его действительно ждет райское блаженство.
   Одним из убедительных признаков того, что он не пленник волшебной сказки, было отсутствие говорящего человеческим языком зверя. Говорящие животные встречаются в волшебных сказках даже чаще, чем в современных американских фильмах убийцы-психопаты.
   Волшебные сказки. Колдовство. Чудища. Психоз. Дети.
   У Гарри вдруг возникло ощущение, что он находится где-то очень близко к разгадке тайны Тик-така.
   Колдовство. Психоз. Дети. Чудища. Волшебные сказки.
   Но тайна ускользала, никак не даваясь ему в руки.
   Он напряг все свои умственные силы, стремясь проникнуть в нее. Но тщетно.
   Вдруг до него дошло, что ладонью он с такой силой давит на поверхность зеркала, что хрупкое стекло вот-вот может лопнуть. Отняв от зеркала руку, Гарри заметил, что оставленные на поверхности мутновато-влажные отпечатки пальцев быстро высохли и исчезли.
   Все в конце концов исчезает. Исчезнет и он сам, Гарри Лайон. Может быть, даже задолго до того, как взойдет солнце.
   Он вышел из туалета и направился к столу, за которым его ждала Конни.
   Чудища. Колдовство. Психоз. Волшебные сказки. Дети.
   Джаз-оркестр исполнял попурри из Дюка Эллингтона в современной джазовой обработке. Обработка эта нужна была его музыке, как корове седло. Эллингтон совершенен сам по себе.
   На столе уже стояли две чашки дымящегося кофе и две коньячные рюмки, наполненные золотистым «Реми».
   – Бургеры будут с минуты на минуту, – сообщила Конни, когда он, отодвинув окрашенный в черный цвет модерновый деревянный стул, уселся за стол.
   Психоз. Дети. Колдовство.
   И все. А дальше пустота.
   Решил пока больше не думать о Тик-таке. Пусть подсознание само выдаст на-гора что-нибудь интересное.
   – «Я должен знать», – обратился он к Конни, назвав одну из популярных песенок Элвиса.
   – Знать что?
   – «Скажи мне, почему?»
   – Что?
   – «Сейчас или никогда».
   Сообразив наконец, в чем дело, она улыбнулась.
   – Да, я страстная поклонница Пресли.
   – Это я уже понял.
   – Как видишь, пригодилось.
   – Скорее всего именно поэтому Ордегард не подкинул нам вторую гранату, а то и нам был бы каюк.
   – За короля рок-н-ролла, – сказала она, поднимая рюмку.
   Джаз-бэнд прекратил свое издевательство над музыкой Эллингтона и ушел на перерыв. Может быть, существует-таки Бог на небесах, незримо следящий за порядком в мире?
   Гарри и Конни чокнулись, отпили по маленькому глотку.
   – Почему же именно Элвис?
   Она вздохнула.
   – Ранний Элвис – это нечто. Вечный порыв к свободе, к стремлению всегда оставаться самим собой, не позволять никому оскорблять себя только потому, что отличаешься от других. «Не наступай на мои голубые замшевые ботинки». Песни его первых десяти лет уже вошли в золотой фонд, когда мне исполнилось только семь или восемь лет, но они мне были очень близки. Да что говорить, ты ведь и сам знаешь!
   – Семь или восемь? Не слишком ли рано для ребенка? Ведь большинство детей в таком возрасте понятия не имеют об одиночестве, разбитых сердцах, горе.
   – Да, конечно. Он был для меня олицетворением мечты – бунтарем с тонкой чувственной душой, учтивым и в то же время жестким, без всякого слюнтяйства, романтиком и циником одновременно. Детство мое прошло в детских приютах и домах, одиночество я знала не понаслышке, и на сердце у меня крепко залегла пара-другая камешков.
   Официантка принесла заказанные ими гамбургеры, а мальчик-официант заново наполнил горячим кофе их чашки.
   Гарри постепенно приходил в себя, начинал снова чувствовать себя нормальным человеком. Грязным, изрядно помятым, с ноющим от боли телом, усталым, до смерти напуганным, но тем не менее нормальным человеком.
   – Хорошо, – согласился Гарри. – Могу понять твое увлечение ранним Пресли и даже то, что все его песни ты знала наизусть. А потом?
   Густо намазав гамбургер кетчупом, Конни ответила:
   – Конец его по-своему так же интересен, как и начало. Типичная «Американская трагедия».
   – Трагедия? В чем? В том, что в конце концов он превратился в заурядного певца из Лас-Вегаса?
   – Конечно. Красивый и смелый король, подававший столько блестящих надежд, и вдруг на тебе – из-за какого-то маленького недостатка все летит коту под хвост, и чем дальше, тем больше, в результате – смерть в расцвете лет и сил, ведь ему было всего сорок два года.
   – А ведь умер-то он прямо на толчке.
   – Я же не утверждаю, что это трагедия в духе Шекспира. Естественно, в ней есть и большая доля абсурдного. Я потому и называю ее типично американской трагедией. Ни в одной стране мира люди не обладают таким чувством абсурдного, как в нашей.
   – Думаю, что ни демократы, ни республиканцы в ближайшее время не воспользуются этим лозунгом в своей предвыборной кампании.
   Гамбургер оказался великолепно приготовленным. Набив им полный рот, Гарри поинтересовался:
   – И что же это был за недостаток у Элвиса?
   – Он не желал взрослеть. Или не мог.
   – А разве не предполагается, что во всяком большом художнике живет маленький ребенок?
   Она надкусила гамбургер и отрицательно мотнула головой.
   – Это не то же самое, что постоянно оставаться ребенком. Видишь ли, молодой Пресли хотел свободы, стремился к ней, как в свое время и я, и благодаря своей музыке обрел наконец полную свободу действий. Но что из этого получилось?
   – Интересно, что же?
   Она, видимо, много думала об этом.
   – Элвис сбился с пути. Мне кажется, он полюбил славу больше, чем свободу. Истинную свободу, свободу, за которую несешь полную личную ответственность, о какой взрослые могут только мечтать. А слава – это только дешевое увлечение. И, чтобы радоваться ей и получать от нее удовольствие, не надо быть взрослым, или я не права?
   – Мне слава и даром не нужна. Да у меня ее и не будет никогда.
   – Пустячная, быстротечная, она как яркая безделушка, которую только ребенок может принять за бриллиант. Элвис только выглядел взрослым, говорил, как взрослый…
   – А уж пел, особенно когда исполнял лучшие свои вещи, точно как взрослый.
   – Да, но фактически он остановился в своем развитии, и взрослость его была только видимостью, маскарадным костюмом. Потому ему и необходимо было, чтобы рядом с ним и вокруг него вертелось множество людей, для того им и был создан своеобразный личный клуб из постоянно сопровождавших его поклонников, и питался он только сандвичами из жареных бананов с арахисовым маслом, любимой едой подростков и детей, а когда хотел повеселиться с друзьями, то закупал для этих целей целые луна-парки. Именно поэтому он был не в состоянии противостоять таким людям, как полковник Паркер, которые вертели им как хотели.
   Взрослые. Дети. Остановка в развитии. Психоз. Слава. Колдовство. Волшебные сказки. Остановка в развитии. Чудища. Маскарад.
   Гарри выпрямился на стуле, мозг лихорадочно обрабатывал поступающую информацию.
   Конни все еще говорила, но голос ее теперь доносился как бы издалека:
   – …и последние дни жизни Элвиса очень хорошо показывают, сколько ловушек было расставлено на его пути…
   Нервный ребенок. Без ума от разного рода чудовищ. Обладающий магическим даром. Остановка в развитии. Выглядит как взрослый, а на самом деле это лишь видимость взрослости, маскарадный костюм.
   – …как легко потерять ключ к свободе и уже никогда не суметь отыскать его…
   Гарри опустил свой гамбургер.
   – Господи, мне кажется, я знаю, кто такой Тик-так.
   – Кто же?
   – Подожди. Дай додумать все до конца.
   За столиком, стоявшим рядом с возвышением для оркестра, визгливым смехом разразилась шумная пьяная компания. Двое мужчин, явно перевалившие за пятый десяток, по виду толстосумы, и две блондинки, лет по двадцати с гаком каждая, они пытались жить в созданной ими самими волшебной сказке: стареющие мужчины, мечтающие о нескончаемых любовных утехах и зависти других мужчин; женщины, лелеющие надежду о богатстве, и все в счастливом неведении, что в один прекрасный день их мечты могут даже им самим показаться странными, нелепыми и несбыточными.
   Гарри с силой надавил ладонями на глаза, заставляя себя упорядочить свои мысли.
   – Ты заметила в нем что-то от ребенка?
   – В Тик-таке? Этом буйволе?
   – Ты имеешь в виду его голема. А я говорю о настоящем Тик-таке, о том, кто создает всех этих големов. Ему все это кажется забавным. Он забавляется со мной точно так же, как какой-нибудь злой мальчишка забавляется с мухой, обрывая у нее крылья и следя за тем, что она станет делать, чтобы полететь, или как с жуком, потихоньку поджаривая его спичками. Вся эта чушь насчет последних предрассветных сроков, эти вечные подзуживания… как-то все это выглядит чересчур уж по-детски, будто какой-нибудь задира вовсю развлекается на детской площадке.
   На память пришло то, что Тик-так говорил ему, поднимаясь с его постели в квартире, еще до того, как поджег ее: «…с вами, людишками, так интересно играть… герой сраный… думаешь, можешь стрелять в кого хочешь, командовать кем хочешь…»
   Командовать кем хочешь…
   – Гарри?
   Он часто заморгал глазами, встряхнулся.
   – Большинство людей становятся социопатами из-за того, что в детстве их слишком сильно притесняли. А некоторые так и рождаются с этим недостатком.
   – У этих, видимо, уже в самих генах что-то не в порядке, – согласилась она.
   – Предположим, именно так обстоит дело с Тик-таком.
   – Да, уж этот явно в детстве не был ангелочком.
   – И предположим, что невероятные способности, которыми он обладает, не результат лабораторного эксперимента. Может быть, они заложены в его генетическом коде. Обладая ими с самого рождения, он, естественно, отдалился от других людей, как благодаря своей славе отдалился от других людей Пресли, и так же, как и Пресли, никогда не стал взрослым: либо ему это было и не нужно, либо он просто не захотел этого сделать. И в душе так и остался ребенком. И забавы у него остались тоже детские. Детские забавы маленького злыдня.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 [32] 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация