А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Слезы дракона" (страница 31)

   – Двери не забыл закрыть? – спросила она Гарри.
   – Нет.
   Когда они уже скрылись за дверью «Грин-Хаус», бродяга задумчиво повторил:
   – Из полиции?

   Глава 4

   Подкрепившись печеньем и картофельными чипсами, Брайан на короткое время воспользовался своим САМЫМ МОГУЧИМ И ТАЙНЫМ ОРУЖИЕМ, чтобы, подойдя к краю внутреннего дворика, пописать через перила прямо в раскинувшийся далеко внизу молчаливый океан. Ему доставляло огромное удовольствие проделывать такие штучки на глазах у всего честного народа, прямо на улице, зная, что его САМОЕ МОГУЧЕЕ И ТАЙНОЕ ОРУЖИЕ всегда обеспечит ему полное алиби. Облегчившись, он вернулся в дом.
   Пища сама по себе редко помогала ему полностью восстанавливать силы. Ведь, в конце концов, он только еще СТАНОВИЛСЯ богом, а, согласно Библии, даже первому Богу на седьмой день потребовался отдых. Чтобы творить чудеса, Брайану необходимо было также немного поспать, хотя бы в течение одного часа.
   В спальне, освещенной только одной лампой, стоявшей на ночном столике, он на некоторое время задержался у покрытых черным лаком полок, на которых в консервирующей жидкости плавали глаза самых разнообразных цветов и оттенков, принадлежавшие когда-то живым существам, благодарно ощущая на себе их пристальные вечные взгляды. Обожающие его.
   Развязав пояс своего красного халата, движением плеч он скинул его с себя на пол.
   Глаза смотрели на него с любовью. Со страстью. Он чувствовал эту любовь и принимал ее как должное.
   Открыл одну из банок. Плававшие в ней глаза когда-то принадлежали женщине из стада, чье исчезновение не вызвало тогда особых треволнений в обществе. Когда-то они были голубыми и красивыми, теперь цвет их поблек, а зрачки покрылись молочной плевой.
   Опустив пальцы в остро пахнущий раствор, Брайан вынул из банки один голубой глаз и переложил его в левую руку. Ощущение было такое, словно в руке он держал спелый финик, податливый и одновременно упругий, но только влажный.
   Прижав глаз ладонью к груди, он стал мягко перекатывать его поперек, от соска к соску, влево-вправо, но осторожно, чтобы ненароком не раздавить и чтобы мертвая женщина могла воочию увидеть его во всей красе славного его СТАНОВЛЕНИЯ, каждую гладкую поверхность, каждый изгиб, каждое углубление его грудной клетки. Маленький шарик приятно холодил разгоряченную кожу, оставляя на ней за собой влажный петляющий след. По всему телу пробегала восхитительная дрожь. Рука с прижатым к нему скользким шариком мягко опустилась на плоский живот, стала описывать на нем круги, затем на некоторое время застыла в углублении пупка.
   Из открытой банки он достал второй голубой глаз. Зажав его между телом и правой ладонью, дал возможность обоим глазам насладиться своим телом: грудью, боками, бедрами, затем снова вверх по животу, груди… и выше, по левой и правой стороне шеи, к лицу, мягкими кругами водя влажными податливыми шариками по щекам, круг, круг, еще круг, еще, еще и еще. Ах, как приятно, когда тобой восхищаются! Как здорово повезло этой мертвой женщине, что ей позволено столь интимное общение со СТАНОВЯЩИМСЯ богом, когда-то осудившим и казнившим ее!
   Извилистые влажные дорожки обозначали путь каждого глаза. По мере того как жидкость испарялась, оставляя за собой холодную росу следов, нетрудно было внушить себе, что это высыхали на теле капельки слез, пролитые мертвой женщиной, ощущавшей безмерную радость от столь интимного соприкосновения с ним.
   Остальные глаза, оставшись на полках в своих огороженных стеклом мирах, казалось, завидовали голубым глазам, которым было даровано это приобщение.
   Брайану очень хотелось привести сюда свою мать, чтобы она посмотрела на все эти глаза, боготворившие его, восхищавшиеся им, чтившие его, не находившие в нем никаких изъянов, от которых им бы хотелось отвернуть свои взоры.
   Но она, конечно же, не станет на все это смотреть, так как не сможет этого сделать. Вся исчахнув, эта упрямая старая карга все равно будет только дрожать от страха. Кроме омерзения, в ней не осталось к нему никакого чувства, а между тем даже ей, казалось бы, должно быть ясно, что он СТАНОВИЛСЯ фигурой, обретавшей трансцендентную духовную мощь, орудием возмездия, зачинателем Армагеддона, великого побоища во время Страшного Суда, спасителем мира, в котором расплодилось слишком много никчемных людишек.
   Он вернул голубые глаза обратно в открытую бутыль и наглухо прикрыл ее крышкой.
   Физический голод он удовлетворил печеньем и чипсами, душевный – продемонстрировав все свое великолепие перед прихожанами, собранными в банках, убедившись, что они по-прежнему пребывают в неизменном благоговении перед ним. Теперь оставалось только немного вздремнуть, чтобы перезарядить свои энергетические батареи: рассвет уже был близок, и надо было успеть выполнить все свои обещания.
   Устроившись поудобнее на спутанных простынях, он потянулся было к выключателю, чтобы погасить лампу на ночном столике, но потом передумал. Высвобожденные из своих телесных оболочек, немые собеседники в банках при свете смогут лучше видеть его. Было приятно сознавать, что даже во время сна восхищение им и почтение к нему останутся неизменными.
   Брайан Дракман закрыл глаза, зевнул, и, как всегда, сон не замедлил явиться к нему. Снилось: гибнут огромные города, горят дома, рушатся памятники, огромные пространства, сплошь покрытые обломками бетона и покореженными стальными каркасами, похоронившими под собой миллионы людей, простираются до горизонта, а над ними тучами, заполнив собою все небо, вьются бесчисленные стаи стервятников, пожирателей падали.

   Глава 5

   Он скачками несется вперед, переходит на рысь, затем на шаг, движется все медленнее, пока наконец не начинает осторожно красться, стремясь держаться в тени, когда тот-кто-может-убить оказывается уже где-то совсем неподалеку. Его запах свеж, силен и отвратителен. Не такой, правда, противный, как от вонючки, а совсем, совсем другой.
   Какой-то более омерзительный. Интересно!
   Ему не страшно. Не страшно. Нет. Он пес. У него острые клыки и мощные когти. Он силен и быстр. У него на роду написано быть следопытом и охотником. Он – пес, хитрый и свирепый зверь, и ничто не заставит его повернуть назад. Он рожден, чтобы преследовать, а не быть преследуемым, и он бесстрашно гонится за любым зверем, даже кошкой. Хотя они не раз обдирали ему нос, кусали и даже пытались унизить его, он все равно их преследует, не страшась, так как он – пес, может быть, не такой хитроумный, как некоторые кошки, но пес!
   Неслышно переступая, он осторожно крадется мимо густого олеандра. Красивые цветочки. Ягодки. Ягоды не едим. После них плохо. От одного их запаха мутит. А от листьев? А от цветов?
   Никогда больше не станет он есть цветы, вообще никакие. Однажды попробовал. Так в цветке оказалась пчела, потом в пасти как загудит – и хвать его за язык. Такой дикой боли ему никогда раньше не доводилось переносить, даже от кошки.
   Он неслышно крадется все дальше и дальше. Ничего не страшась. Не страшась. Нет. Он же – пес!
   Место, где живут люди. Высокие белые стены. Окна темные. Наверху только один бледно освещенный квадрат.
   Он осторожно крадется вдоль стены.
   Запах оборотня здесь очень крепок и крепчает с каждым шагом. Почти забивает дыхание. Словно плеснули в морду аммиаком. Холодный запах и черный какой-то, холоднее льда и темнее ночи.
   Пройдя половину пути вдоль стены, останавливается. Прислушивается. Принюхивается.
   Не боится он никого. Никого он не боится.
   Сверху вдруг раздается:
   – У-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у.
   Ему страшно. Резко развернувшись, он стремглав летит назад.
   – У-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у.
   Стоп! Ему знаком этот звук. Ночная сова вылетела на охоту.
   И он испугался какой-то совы! Стыдно. Плохой пес! Очень плохой!
   Помни о мальчике. О мальчике и женщине. К тому же этот запах, само место, эти мгновения – до чего же интересно!
   Снова повернув назад, он крадется вдоль дома, белых стен, мимо тускло освещенного квадрата наверху. Пока не останавливается около железного забора. Пролезть под ним не так-то просто. Не так узко, как, скажем, в канализационной трубе, куда опрометчиво вскакиваешь, когда увлечешься погоней за кошкой, и ни туда, ни сюда, а кошка, стерва, все ползет себе да ползет, а тебе кажется, что уже в век отсюда не выбраться, а потом вдруг начинает мерещиться, что кошка в кромешной тьме развернулась и ползет назад, что вот-вот вцепится в нос своей когтистой лапой, а ты недвижим, как пробка, ни туда, ни сюда, и ничего не можешь сделать. Узко, но, впрочем, не так уж узко, чтобы совсем не пролезть. Он опускает к земле морду, мелко виляет задом, сучит задними лапами, отталкиваясь, и ужом проскальзывает под забором.
   Пробирается к концу стены, сворачивает за угол и видит того-кто-может-убить. Зрение его не так остро, как нюх, но он успевает разглядеть этого человека, оказавшегося довольно молодым, и наверняка знает, что это оборотень, так как от него так и прет этим странным, холодным и мрачным запахом. Раньше он представлял себе оборотня другим, не таким молодым, но нюх не обманывает его. Это он, оборотень, точно он.
   Пес застывает на месте.
   Он не боится. Нет. Не боится. Ведь он – пес.
   Молодой оборотень заходит в дом. В руках у него пакеты с едой. Шоколад. Зефир. Картофельные чипсы.
   Интересно.
   Оказывается, и оборотни едят. Он вышел из дома наружу, чтобы поесть, а теперь снова возвращается в дом, может быть, в пакетах у него кое-что осталось? Чего проще: завилять хвостом, просительно проскулить, состроить умильную гримасу и присесть на задние лапы, как бы прося милостыню, – и пища твоя, да, да, да.
   Нет, нет, нет. Так не годится.
   Но шоколад!
   Нет. Забудь. Не годится, потому что все это может плохо кончиться. Ударом по носу, например. Или и того хуже. И будешь тогда, как пчела в лужице, как крыса в сточной канаве.
   Тот-кто-может-убить заходит внутрь, закрывает за собой дверь. Теперь его пугающий запах не так силен.
   Почти исчезает и запах шоколада. Ну да бог с ним.
   – У-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у.
   Опять сова. Кто же боится совы? Только не он, он же пес.
   Некоторое время он обнюхивает стены дома и двор; часть двора покрыта травой, кое-где травы нет, кое-где лежат плоские камни, которыми люди мостят землю. Кусты. Цветы. В траве кишат букашки, самые разные, и все заняты делом. Несколько предметов, на которых любят сидеть люди… а на земле рядом с одним из них – кусочек чего-то сладкого. Шоколад! Здорово, здор… все, больше нет. Нюхай, нюхай, ищи, загляни под стул вправо от него, влево, увы, больше ничего нет.
   Маленькая ящерка! Вжик, летит по плоским камням; хватай ее, хватай ее, хватай ее! Нырк влево, вправо, влево, шасть прямо у него промеж ног, снова влево, вот она! Куда же ты летишь? Да где же она? Куда подевалась? Вот она! Вжик! Не дай ей уйти, хватай ее, хватай ее, держи ее, еще немного, и – ба-бах! – откуда взялся этот чертов забор?
   Ящерки нигде нет, но от забора тянет свежей человеческой мочой. Интересно.
   Это моча того-кто-может-убить. Не очень приятный запах. Но интересно. Тот-кто-может-убить очень похож на человека и писает так же, как и все люди, значит, выходит, он тоже человек, хотя здорово отличается от других людей.
   Пес идет точно по следу вошедшего в дом оборотня и в самом низу двери неожиданно обнаруживает маленькую дверку, более или менее подходящую ему по размерам. Обнюхивает ее. Дверка пахнет другой собакой. Запах этот едва различим, но явно собачий. Когда-то, давным-давно, через эту дверцу входила внутрь и выходила наружу собака. Интересно. Так давно, что надо нюхать, нюхать, чтобы хоть что-то узнать о ней. Кобель. Не очень старый, но и не очень молодой. Интересно. Очень нервный был пес… или очень больной. Давным-давно это было. Интересно.
   Стоит об этом поразмыслить.
   Дверь для людей. Дверка для собак.
   Думай.
   Значит, это место, где живут не только люди. Это место, где живут и люди, и собаки. Интересно.
   Он тычется носом в холодную металлическую дверку, и та подается внутрь. Придерживая головой приподнявшуюся от земли створку, чтобы сначала осмотреться и тщательно обнюхать воздух, он затем всовывает морду поглубже.
   Место, где люди хранят провизию. Еда, конечно же, припрятана, и он не может видеть ее, но зато прекрасно чувствует ее запах. Но сильнее всех запахов пищи запах оборотня, настолько сильный, что напрочь отбивает всякую охоту даже думать о еде.
   Запах этот отталкивает, пугает, но одновременно и притягивает к себе, и любопытство толкает его вперед. Он протискивается в отверстие, и маленькая металлическая дверка скользит по холке, спине, вдоль хвоста и наконец захлопывается за ним с едва слышным шлепком.
   Все. Вошел.
   Прислушивается. Ровный гул, тиканье, приглушенный мягкий перезвон. Это звуки работающих машин. Кроме них, никаких других звуков. В доме царит полнейшая тишина.
   Почти ничего не видно. Различимы только какие-то светящиеся точки на машинах.
   Ему совсем не страшно. Нет, нет и еще раз нет!
   Он крадется в темноте, пытаясь пробуравить глазами сплошной мрак, вслушиваясь, внюхиваясь, но нигде не обнаруживает запаха того-кто-может-убить, пока не добирается до нижней ступеньки убегающей вверх лестницы. Поднимает морду и смотрит вверх, точно зная, что оборотень находится где-то там, наверху, в одной из комнат.
   Медленно начинает подниматься вверх по лестнице, останавливается, снова идет вверх, снова останавливается, и в голову ему приходит мысль, неизменно возникающая у него во время погони за кошкой: что это ему вдруг так приспичило? Если ему не хочется есть, если он не гонится за самкой, у которой течка, если нет никого, кто будет ему чесать за ухом, и ласкать, и играть с ним, то что же, собственно, он здесь делает? Он и сам не знает, как ответить на этот вопрос. Так уж, видимо, устроено природой, что собаке неймется выяснить, что там кроется за углом или вон за тем холмом. Собаки – это особые звери. Их основная черта – любопытство. Жизнь – страшная штука и очень интересная, и у него всегда такое чувство, что каждое новое место или каждый новый день принесут с собой что-нибудь новенькое и особенное, увидев или понюхав которое, он лучше поймет мир и сделается счастливее. Ему кажется, что вот-вот он найдет нечто чудесное, непредставимое, ждущее быть обнаруженным, нечто более восхитительное, чем еда, сука в течке, ласки, почесывание за ухом, игры, погоня за кошкой в сумерках по берегу моря, когда ветер свистит и лохматит шерсть. И здесь, в этом страшном месте, где запах того-кто-может-убить так силен, что от него свербит в носу и непременно хочется чихнуть, ему все равно мерещится, что чудо ждет его вон там, за следующим поворотом.
   Но нельзя забывать о мальчике, о женщине. Они хорошие люди. И любят его. И, может быть, он сумеет-таки сделать так, чтобы оборотень оставил их, наконец, в покое.
   Он крадется вверх по ступеням, попадает в длинное узкое пространство. Осторожно идет вдоль него, принюхиваясь к выходящим в него дверям. За одной из них виднеется мягкий свет. И стоит очень тяжелый, близкий, горклый запах того-кто-может-убить.
   Не страшно, не страшно, он же пес, ловчий и охотник, храбрый, умный пес, умница, хороший пес, очень хороший.
   Дверь чуть приоткрыта. Он тычется носом в щель. Он может сделать щель пошире, войти в комнату, но почему-то мешкает.
   Здесь ничего чудесного не произойдет. Может быть, где-нибудь в другом месте этого дома, за любым поворотом, но только не здесь.
   Может быть, лучше всего уйти, возвратиться назад, на аллею, толстяк там, наверное, оставил ему еще чего-нибудь вкусненького.
   Нет, так поступают только кошки. Смываются. Рвут когти. А он не кошка. Он – пес.
   Не оттого ли кошкам никогда не достается до крови оцарапанный нос, который потом зудит целую неделю? Интересная мысль. Никогда не видел он, чтобы у кошки был оцарапан нос, а уж сделать это самому и мечтать не приходится.
   Но все равно он – пес, а не кошка, и он храбро тычется носом в дверь. И входит в комнату.
   Молодой оборотень лежит на черном материале, высоко над полом, недвижим, беззвучен, с закрытыми глазами. Мертв? Мертвый оборотень на черном покрывале.
   Он подкрадывается поближе, принюхивается.
   Нет. Не мертв. Спит.
   Тот-кто-может-убить и ест, и писает, а вот теперь еще и спит, как любой нормальный человек, как собака, хотя не относится ни к тем, ни к другим.
   А что теперь?
   Он не мигая смотрит снизу вверх на спящего оборотня, размышляя, не прыгнуть ли на него, не залаять ли оглушительно прямо ему в лицо, а разбудив, не напугать ли так, чтобы навсегда отбить у него охоту досаждать женщине и мальчику. Может быть, даже слегка куснуть его, чуть-чуть, стать на мгновение плохой собакой, зато помочь женщине и мальчику, куснуть его за подбородок или за нос.
   Когда он спит, он не так страшен. И совсем не так силен и ловок, каким кажется. И чего это он так его перепугался?
   Он оглядывает комнату, затем смотрит вверх, и в поле его зрения попадают глаза, тускло отражающие мягкий свет, много пар глаз, плавающих в банках, человеческих глаз без людей. Звериных глаз без зверей. Интересно, конечно, но нехорошо, очень нехорошо.
   И снова мелькает мысль: что привело его сюда, что он здесь потерял? Нутром чует, что дом этот – словно узкая канализационная труба, в которой легко застрять, или норка в земле, где живут огромные пауки, которым очень не нравится, когда суешь туда морду. И вдруг понимает, что этот молодой спящий оборотень напоминает ему тех смешливых мальчиков, пахнущих песком, солнцем и морем, которые сначала ласкают тебя, щекочут у тебя за ушами, а потом пытаются подпалить на тебе шерсть.
   Глупый пес. Глупо было приходить сюда. В общем, правильно, конечно, но очень глупо.
   Оборотень что-то бормочет во сне.
   Пес пятится прочь от постели, поворачивается, поджимает хвост и осторожно выскальзывает из комнаты. По лестнице спускается вниз, стремясь побыстрее убраться отсюда, но он не боится, нет, не боится, делает это из чувства осторожности, не из боязни, хотя сердце его от страха готово выскочить из груди.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 [31] 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация