А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Слезы дракона" (страница 29)

   Четыре

   Глава 1

   Порой, устав от психического напряжения, Брайан Дракман впадал в меланхолию, становился угрюмым и раздражительным. Все было не по нему. Если ночь была холодной, он хотел, чтобы она была теплой, если, наоборот, теплой, хотел, чтобы была холодной. Мороженое было чересчур сладким, а подсоленные кукурузные палочки – слишком солеными, шоколад – слишком уж шоколадным. Одежда, даже любимый шелковый халат, невыносимо раздражала кожу, но без нее он чувствовал себя удивительно уязвимым и несчастным. Он не мог находиться дома и одновременно не желал никуда выходить. Глядел на себя в зеркало, и то, что там видел, не радовало его, а когда стоял перед бутылями, в которых плавали глаза, ему казалось, что они, вместо того чтобы смотреть на него с обожанием, смеются над ним. Зная, что должен непременно заснуть, чтобы восстановить растраченную энергию и поднять жизненный тонус, он не желал этого делать, так как ненавидел мир сновидений с тою же страстью, с какой презирал мир действительности.
   И чем больше росло недовольство, тем более раздражительным и неудовлетворенным он становился. Выхода же этому своему раздражению Брайан не находил, так как в священном его убежище на берегу океана не было никого, на ком он мог бы сорвать свой гнев. Раздражение перерастало в злобу, злоба – в слепую ярость.
   Слишком утомленный и разбитый физически, чтобы чем-то занять себя и тем самым рассеяться и отвлечься, он сидел нагишом в черной своей постели, опершись спиной о затянутые в черные шелковые наволочки подушки, и весь отдавался клокотавшей в нем ярости. Сжав пальцы в кулаки, он стискивал их все сильней и сильней, пока ногти не впились в кожу, пока мускулы на руках не заныли от напряжения. Тогда он стал немилосердно колотить себя кулаками сначала по бедрам, потом по животу, потом по груди. Накручивая на палец пряди волос, дергал их с такой силой, что из глаз ручьями текли слезы.
   Глаза. Согнув крючками пальцы и сдавив ими веки, Брайан попытался призвать все свое мужество, чтобы выдавить себе глаза, выцарапать их ногтями, в кашицу растереть их между пальцами.
   Он и сам не отдавал себе отчета, почему так страстно стремился ослепить себя, но желание это было непреодолимым.
   Он словно обезумел.
   Запрокидывая голову, Брайан кричал от боли, метался на черной постели, сучил ногами и молотил по ней кулаками, визжал и плевался, исступленно орал и ругался последними словами с такой страстью, бешенством и злобой, что казалось, сам дьявол явился из преисподней и вселился в него. Он проклинал весь мир и самого себя, но больше всех проклинал он эту стерву, породившую его, эту глупую, ненавистную суку, давшую ему жизнь. Свою мать.
   Мать.
   Гнев неожиданно обратился в трепетную жалость к себе, и яростные крики и истошные, полные ненависти вопли сменились бурными слезами. Он свернулся калачиком, уткнув нос в грудь и обхватив руками свое истерзанное и разбитое тело, и весь содрогался от рыданий, отдаваясь горю с той же исступленностью, с какой ранее отдавался гневу и ярости.
   Как же это несправедливо, то, что должно было с ним произойти! На пути к СТАНОВЛЕНИЮ его не сопровождали ни любящий брат, ни умный, чуткий и добрый отец-плотник, ни кроткая, милосердная мать. Иисус, когда СТАНОВИЛСЯ Богом, ощущал на себе любовь и заботу Марии. Рядом же с ним нет Мадонны, сияющей Богоматери. Только злобствующая старая фурия, очерствевшая душой и истощившая себя своей неутолимой жадностью все ухватить, всегда потворствовавшая своим желаниям и порокам, отвернувшаяся от него и отвергнувшая его с презрением и ненавистью, не умевшая и не желавшая дать ему счастье. Ах, до чего же несправедливо, незаслуженно, неправедно, что ему предстоит СТАТЬ богом и переделать мир по-своему без умиленно взирающих на него учеников, как это было у Иисуса, без любящей, нежной, кроткой матери, какой была Мария, Царица ангелов.
   Постепенно тяжкие рыдания стихают.
   Перестают литься слезы, высыхает лицо.
   Он лежит жалкий, несчастный и одинокий.
   Тело ноет и просит отдыха, его клонит ко сну…
   Со времени последнего сна Брайан создал голема, чтобы уничтожить Рикки Эстефана, другого, чтобы привязать серебряную пряжку к зеркалу заднего обзора в «Хонде» Гарри, изобразил из себя чародея-волшебника, сотворив из песка летающего ящера, и изготовил еще одного голема, чтобы устрашить героя-полицейского и его боевую подругу. Применил свое САМОЕ МОГУЧЕЕ И ТАЙНОЕ ОРУЖИЕ, чтобы наполнить кухонные шкафчики Рикки Эстефана пауками и змеями, вставить головку разбитой статуэтки в кулак Конни Галливер и едва не свести Лайона с ума, трижды вернув его на кухню и усадив на один и тот же стул в различные позы самоубийцы.
   Брайан хихикнул, вспомнив, каким совершенно потерянным и испуганным было лицо Гарри.
   Глупый, никчемный фараон. Герой сраный. Небось чуть в штаны не наложил от страха.
   Брайан снова удовлетворенно хмыкнул. Перевернулся на живот и спрятал лицо в подушки, так как его начинал давить смех.
   Чуть в штаны не наложил. Тоже мне герой.
   Вскоре он уже перестал жалеть самого себя. Настроение его заметно улучшилось.
   Однако физически он все еще был слаб и хотел спать, но одновременно чувствовал, что страшно проголодался. Потратив огромное количество калорий во время своих психических упражнений, он даже на несколько фунтов похудел. Теперь, пока не утолит муки голода, ни за что не уснет.
   Накинув на плечи свой красный шелковый халат, Брайан спустился вниз на кухню. Достал из кладовки пачку «Малломарса», пачку «Орео» и огромный пакет приправленных луком жареных картофельных палочек. Из холодильника извлек две бутылки лимонада, плитку шоколада и порцию ванильного мороженого.
   Нагрузившись всем этим, прошел через гостиную во внутренний, выложенный мексиканской плиткой дворик дома, часть которого была скрыта под нависавшим над ним балконом спальни. Уселся в шезлонг, стоявший рядом с ограждением, таким образом, чтобы видеть перед собой темнеющий внизу Тихий океан.
   По мере того как секунды вторника, переходя границу полночи, растворялись в среде, с моря тянуло влажной прохладой, но Брайана это мало заботило. Бабушка Дракман извела бы его упреками, что, сидя на сквозняке, он может схватить пневмонию. Но если ему и впрямь станет невмоготу от холода, он легко с этим справится и, отрегулировав метаболизм тела, повысит его температуру.
   Брайан стал за обе щеки уписывать плитки «Малломарса», запивая их лимонадом.
   Он мог есть что хотел.
   И делать что хотел.
   Хотя СТАНОВЛЕНИЕ его проходило в полном одиночестве и, конечно же, было ужасно несправедливо, что не стояли вкруг него верные и восхищенные ученики и собственная мать-Богородица, все это в конце концов было даже к лучшему. Если Иисус был милосердным и исцеляющим Богом, Брайан желал быть грозным и всеочищающим богом, и потому его СТАНОВЛЕНИЕ должно проходить в полном одиночестве, не размягченное материнской любовью, не отягченное учением о любви к людям и милосердии к ним.

   Глава 2

   Этот до безобразия вонючий человек, от которого несет даже хуже, чем от упавшего с дерева на землю и полностью сгнившего апельсина, наполненного шевелящимися червячками, хуже, чем от дохлой и пролежавшей три дня крысы, этот самый вонючий на свете человек, от запаха которого все время свербит в носу и хочется непрерывно чихать, человек этот бредет с улицы на улицу, с аллеи на аллею, сопровождаемый облаком самых невероятных, самых неприятных ароматов.
   В нескольких шагах позади него, не приближаясь, идет пес, держа нос по ветру, принюхиваясь к запаху того-кто-может-убить, непонятным образом затесавшемуся в это многообразие других запахов.
   Они останавливаются у черного входа того места, где люди готовят себе пищу.
   Отличные запахи, настолько сильные, что даже напрочь забивают прочно устоявшиеся смрад и вонь этого человека, запахи, напоминающие, что он голоден. И до чего же их много, ах, до чего же много! Говядина, курятина, морковь, сыр. Сыр ничего, правда, в зубах застревает, но вкус ничего, во всяком случае, гораздо лучше, чем у жевательной резинки, которая тоже застревает в зубах, но не так хороша на вкус. Хлеб, горошек, ваниль, шоколад и много-много всяких разностей, так что просто челюсти сводит и обильно текут слюнки.
   Иногда он подбегает к таким местам, где люди готовят пищу, просительно виляет хвостом, и люди порой бросают ему вкусные объедки. Но большей частью прогоняют его, кидают в него камнями и палками, кричат, топают на него ногами. Людей вообще трудно понять, и особенно, когда дело касается еды. Многие из них берегут еду, не прикасаются к ней, а затем выбрасывают ее на помойку целыми ведрами, где она гниет и страшно воняет. А если опрокинешь ненароком контейнер с пищевыми отходами – не пропадать же добру, пока не испортилось, – они бегут к тебе со всех ног, страшно вопят и гонят тебя, словно ты какой-нибудь там кот-замухрышка.
   Ему не нравится, когда кто-то за ним гонится. Гоняться надо за драными кошками. А он не кошка. Он – собака. Это же так ясно.
   Странные существа эти люди.
   Вот этот вонючка стучит в дверь, снова стучит, и дверь отворяет толстый человек, весь в белом и в клубах вкусных запахов.
   – Господи, Сэмми, ну и видок же у тебя! В тысячу раз хуже обычного, – говорит толстяк в белом.
   – Немного кофе, – произносит вонючка, протягивая толстяку бутыль, которую держит в руке. – Прости, что побеспокоил, мне ужасно неловко, но мне обязательно нужно выпить хоть немного кофе.
   – А ведь я помню, каким ты был, когда много лет тому назад начинал свою карьеру…
   – Немного кофе, чтобы оклематься.
   – …и работал в том крохотном рекламном агентстве в Ньюпорт-Бич.
   – До зарезу нужно протрезветь.
   – …до того, как перешел работать в крупное агентство в Лос-Анджелесе. Помню тебя всегда таким быстрым, энергичным, элегантно одетым, все на тебе с иголочки и самое что ни на есть модное.
   – Если не протрезвею, мне крышка.
   – Это точно, – подтвердил толстяк.
   – Пожалуйста, Кенни, налей мне в термос немного кофе.
   – От одного кофе не протрезвеешь. Я тебе вынесу чего-нибудь поесть, обещай, что обязательно поешь, хорошо?
   – Конечно же, обещаю. Но, ради бога, не забудь налить туда кофе.
   – Отойди от двери. Не хочу, чтобы босс тебя заметил и догадался, что я тебя прикармливаю.
   – Конечно, конечно, Кенни. Я тебе ужасно благодарен, правда. Но мне, хоть умри, обязательно надо протрезвиться.
   Толстяк немного наклоняется набок и силится заглянуть за спину вонючки.
   – У тебя с собой что, собака, Сэмми?
   – А? У меня? Собака? Господи, откуда?
   Вонючка оборачивается назад, смотрит на него, явно удивлен.
   Скорее всего вонючка сейчас его прогонит, может даже пнуть ногой, вот толстяк – это другое дело. Толстяк добрый. Тот, кто так вкусно пахнет, не может быть злым.
   Толстяк наклоняется от двери вперед, пропуская свет оттуда, где много еды. Голосом человека-желающего-накормить-собаку говорит:
   – Эй, псина, где ты там?
   Если по-честному, то толстяк просто издает какие-то звуки, пес, конечно же, не понимает их смысла, слышит звуки, издаваемые человеком, и все.
   На всякий случай виляет хвостом, так как знает, что людям это нравится, затем наклоняет голову набок, и на морде его появляется умильное выражение, которое неизменно вызывает у людей возглас: «Ну надо же!»
   Толстяк говорит:
   – Ну надо же! Ты явно домашняя псина, да? Кто же мог выбросить такого красавца на улицу, а? Есть хочешь? Ну конечно же, хочешь. Это мы сейчас быстро устроим, псина.
   Люди часто называют его Псиной, чаще, чем по-другому. Много-много лет тому назад, когда он еще был щенком, одна маленькая девочка, которая его очень любила, звала его Принцем, но это было давно, очень давно. Женщина и мальчик кличут его Вуфером, но чаще всего его все же называют Псиной.
   Он усиленно виляет хвостом и скулит, всем своим видом показывая, что толстяк ему нравится. И как-то даже весь трепещет, чтобы показать, какой он весь из себя безобидный, очень хороший пес. Ну очень хороший. Людям это нравится.
   Толстяк что-то говорит вонючке, затем исчезает за дверью, закрыв ее за собой.
   – Надо обязательно протрезвиться, – бормочет себе под нос вонючка.
   Теперь остается только терпеливо ждать.
   Очень тяжело вот так стоять и ждать. Ужасно тяжко стоять на месте и ждать, когда с дерева спустится кошка. Но самое трудное – это стоять и ждать, когда принесут поесть. Время с того момента, как люди решают дать тебе поесть, и до того, как они действительно приносят тебе еду, кажется таким бесконечно долгим, что в течение него можно успеть и погнаться за кошкой, и погнаться за машиной, и обнюхать всех собак в округе, и облазить в поисках еды всю помойку, и, может быть, даже чуток соснуть, – и все равно придется еще долго ждать, пока они наконец принесут тебе поесть.
   – Я видел такое, о чем должны знать все люди, – бормочет себе под нос вонючка.
   Стараясь держаться от этого человека подальше, все еще непрерывно виляя хвостом, он делает все возможное, чтобы не вдыхать ароматы, источаемые местом, где готовят пищу, отчего ожидание становится совсем невыносимым, но запахи со всех сторон окружают его, и он не может не вдыхать их.
   – Крысолов – не галлюцинация, он существует на самом деле.
   Наконец толстяк возвращается, неся в руках странную бутылку и пакет для вонючки… и тарелку, доверху наполненную объедками.
   Виляя хвостом, весь дрожа от нетерпения, он почти уверен, что объедки предназначены, конечно же, ему, но не хочет показаться чересчур нахальным, даже не трогается с места, чтобы подойти поближе к тарелке: а вдруг объедки не для него, и тогда толстяк пнет его ногой, заорет и прогонит. Кто его знает? И потому он ждет. На всякий случай жалобно скулит, чтобы напомнить толстяку о себе. Но вот толстяк ставит тарелку на землю, и теперь он твердо знает, что это все ему, и это хорошо, это прекрасно, Господи, это великолепно.
   Крадущейся походкой, несмело приближается к тарелке, набрасывается на еду. Ветчина. Говядина. Куски хлеба, вымоченные в подливе. Ах, как хорошо, очень, очень, очень хорошо!
   Толстяк присаживается перед ним на корточки, протягивает руку, чтобы приласкать, почесать у него за ухом, и он, хотя ему явно не по себе, позволяет толстяку это делать. Иногда люди имеют дурную привычку подманить тебя едой, протягивают ее тебе, дают даже немного попробовать, потом делают вид, что хотят тебя приласкать, а сами больно бьют тебя по морде или пинают ногой, а порой, случается, делают и похуже.
   До сих пор у него на памяти мальчишки, которые однажды подманили его едой, очень веселые, жизнерадостные такие были мальчишки. Протягивали ему куски мяса. Кормили прямо с рук. Хорошие такие мальчишки. И все ласкали его, чесали за ухом. Он обнюхал их и не заподозрил ничего дурного. Лизал им руки. Хорошие мальчишки, пахнущие солнцем, нагретым песком, соленым морем. Он становился на задние лапы, он гонялся за собственным хвостом, он кубарем перекатывался через голову – и все для того, чтобы сделать им приятное, развеселить их, вызвать их смех. И как же они смеялись! И боролись с ним. Он даже на спину перевернулся, подставляя им живот, подвергая себя ненужному риску. Позволяя им чесать свое брюхо. Хорошие мальчишки. Может быть, кто-нибудь из них догадается взять его к себе домой, станет кормить его каждый день… и вот тогда-то они схватили его за загривок, а у одного из них была маленькая палочка с огнем, и они попытались поджечь его шерсть. Он крутился, вертелся, извивался ужом, скулил, пытаясь высвободиться. Огонь на палочке потух. Они зажгли новую. Он мог бы покусать их. Но это было бы плохо. Он был хорошим псом. Очень хорошим. В ноздри ему ударил запах паленой шерсти, но она плохо горела, и они зажгли еще одну палочку, но ему удалось вырваться из их рук. И убежать. На бегу он оглянулся назад. Радостные, визжащие от восторга мальчишки. Пахнущие солнцем, нагретым песком, соленым морем. Смеющиеся мальчишки. Тычут в него пальцами и аж заходятся от смеха.
   Большинство людей хорошие, но есть среди них и плохие. Иногда он сразу же по запаху отличает хороших от плохих. Плохие пахнут холодом… льдом… холодным металлом… хмурым морем, когда нет солнца и люди уходят с пляжей. Но иногда плохие пахнут так же, как и хорошие. Люди – самое интересное, что есть на свете. А до чего пугливы!
   Толстяк, который сидит подле него у черного входа в месте, где готовят еду, хороший человек. Не щелкает его по носу. Не пинает ногой. Не поджигает его шерсть. Кормит его прекрасной пищей – да, да, да, да, прекрасной – и смеется по-хорошему, когда лижешь ему руки.
   Наконец толстяк дает понять, что еда кончилась. Ты встаешь на задние лапы, скулишь, даже подвываешь, переворачиваешься на спину, подставляя живот, снова садишься и просишь, волчком крутишься на одном месте, наклоняешь просительно голову, виляешь, виляешь, виляешь, виляешь хвостом, и снова наклоняешь голову, и хлопаешь ушами, показываешь все, на что способен, чтобы выпросить еще хоть немного еды, но все напрасно. Толстяк поднимается с корточек, заходит внутрь и закрывает за собой дверь.
   Ну что ж, ведь ты и так уже сыт. И фактически больше тебе и не нужно.
   Это, правда, вовсе не свидетельствует о том, что тебе уже больше вообще не хочется есть.
   Значит, подождем маленько. Прямо здесь, за дверью. Он – хороший человек. И обязательно вернется. Не может же он забыть тебя, выкинуть из головы твои штучки, виляние хвостом, просительное поскуливание?
   Надо ждать.
   Ждать.
   Ждать. Ждать.
   Вскоре, однако, он вспоминает, что до того, как наткнулся на толстяка, был занят чем-то интересным. Но чем именно?
   Интересно…
   И вдруг в мозгу всплывает вонючка!
   Странный вонючий человек сидит прямо на земле в конце аллеи между двумя кустиками, прислонившись спиной к стене места, где люди готовят пищу. Ест прямо из пакета, запивает еду из большой бутылки. От него вкусно пахнет кофе. И едой!
   Еда!
   Он трусцой семенит к вонючке, надеясь, что тот ему тоже даст чего-нибудь поесть, но вдруг останавливается, так как чует запах оборотня. Запах этот исходит от вонючки. Он витает в ночном воздухе. Очень сильный запах, холодный и страшный, прилетевший сюда вместе с ночным ветром.
   Тот-кто-может-убить снова где-то поблизости.
   Перестав вилять хвостом, пес отворачивается от вонючки и бежит по ночным улицам, принюхиваясь только к этому запаху, единственному из множества других, быстро приближаясь к тому месту, где кончается земля и начинается песок, а далее вода, много воды, к грохочущему, холодному, мрачному черному океану.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 [29] 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация