А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Слезы дракона" (страница 28)

   Глава 12

   Гарри было неловко, что забрался в дом Ордегарда. Записка, оставленная следователем на двери, гласила, что посторонним до завершения следствия вход воспрещен, они же с Конни не испросили официального разрешения войти внутрь. У нее был с собой целый набор отмычек в кожаном футляре, и с замком Ордегарда она справилась гораздо быстрее, чем взяточник-политикан, спешащий пересчитать свой нечестно заработанный миллион.
   Как правило, Гарри трясло от методов подобного рода, и фактически впервые с тех пор, как стал работать в паре с Конни, он не запретил ей воспользоваться своими отмычками. Но сейчас у них не было времени на соблюдение всех формальностей: до рассвета оставалось менее семи часов, а они ни на шаг не продвинулись ближе к Тик-таку, так ничего и не выяснив толком о нем.
   Дом с тремя спальными комнатами был невелик, но внутреннее его пространство было прекрасно спланировано. Внутри дома, как и снаружи, сразу бросалось в глаза отсутствие острых углов. Места соединения стен были мягко скруглены, и во многих комнатах одна из стен обязательно была слегка изогнута. Округлых форм лепнина, покрытая белым блестящим лаком, украшала потолок. Большинство стен также было окрашено в глянцевую белую краску, что в целом придавало интерьеру особый жемчужный оттенок, стены столовой, однако, были покрашены таким образом, чтобы возникала иллюзия, будто они обиты шикарной, дорогостоящей, цвета беж, кожей.
   Интерьер дома чем-то напоминал каюту люкс океанского лайнера и вызывал приятное ощущение уюта и покоя, чтобы не сказать больше. Однако Гарри был как на иголках, но не потому, что дом этот принадлежал луноликому убийце, в который они к тому же проникли незаконным путем, а по причинам, которые он и сам не мог толком сформулировать.
   Может быть, в этом его тревожном состоянии некоторым образом была повинна меблировка. Каждая вещь в доме, выполненная в стиле скандинавского модерна, отдающего предпочтение, как известно, строгим и суровым формам, напрочь лишенным всяческих украшений, отливала плоской желтизной клена и была столь угловата и неуклюжа, сколь мягким и скругленным, лишенным всяческих острых углов, было само здание. Резко контрастируя с общим архитектурным замыслом, мебель своими резкими контурами угловатых стульев, столов и диванов, казалось, ощетинилась против Гарри, грозя ему расправой. Берберский ковер на полу больше походил на тонкий ворсистый войлок, в котором почти не утопала нога.
   Пока они шли через гостиную, столовую, кабинет и кухню, Гарри обратил внимание, что стены были пусты, не было на них никаких картин и украшений. В доме вообще не было никаких декоративных предметов; на столах, кроме обычных черно-белых ламп, также ничего не стояло. Во всем доме не видно было ни одной книги, ни одного журнала.
   Комнаты больше напоминали собой монастырские кельи, будто обитавший в них человек отбывал здесь длительный срок наказания, каясь в совершенных им грехах.
   Словно в Ордегарде жили два совершенно разных человека. Гармоничность конструктивных линий и общего архитектурного решения дома свидетельствовала о глубоко чувственной натуре, о человеке, вполне удовлетворенном самим собой, эмоционально уравновешенном, позволяющем себе некоторые вольности, даже несколько потворствующем своим слабостям. С другой стороны, суровая одинаковость меблировки и полное отсутствие каких бы то ни было украшений обозначали человека холодного, жестокого по отношению к себе и окружающим, сосредоточенного на своих личных переживаниях, угрюмого и мрачного.
   – Ну, что скажешь? – спросила Конни, когда они вступили в коридор, служивший входом во все три спальные комнаты.
   – У меня, например, мороз по коже дерет.
   – Я же тебе говорила. Как думаешь, отчего это?
   – Уж больно сильны… контрасты.
   – Во-во. И такое впечатление, что в доме никто не живет.
   Наконец в спальне самого хозяина, на противоположной кровати стене, они обнаружили картину. Просыпаясь каждое утро или ложась спать каждый вечер, Ордегард непременно видел именно ее. Это была очень хорошо выполненная репродукция знаменитой картины, которую Гарри знал, но название которой никак не мог вспомнить. Картина принадлежала кисти Франсиско де Гойи. Хорошо, что хоть это осталось в памяти после прочтения специального сборника «Как научиться понимать живопись». Картина была рассчитана на то, чтобы ошеломить зрителя, вызвать у него ощущение ужаса и отчаяния, чему в немалой степени способствовала центральная фигура гиганта, демонического вурдалака, пожирающего обезглавленный и окровавленный труп человека.
   Тревожная, стремящаяся во что бы то ни стало вывести зрителя из состояния душевного покоя, блестяще задуманная и мастерски исполненная картина, несомненно, была шедевром – и место ей было скорее в какой-нибудь из картинных галерей, а не в спальне частного дома. Чтобы сдержать ее мощь, необходим был просторный выставочный зал с высоким сводчатым потолком: здесь, в обыкновенной жилой комнате, картина давила на человека, парализовывала его сознание исходящей от нее мрачной черной энергией.
   Конни спросила:
   – Как думаешь, с кем из них он ассоциировал себя самого?
   – В каком смысле?
   – Ну кем себя представлял, вурдалаком или его жертвой?
   Гарри задумался.
   – Мне кажется, и тем и другим.
   – То есть пожирал самого себя?
   – Примерно. Скорее был пожираем собственным безумием.
   – И был не в состоянии справиться с этим.
   – Хуже. Не желал этого делать. Садист и мазохист, собранные вместе под одной крышей.
   – Ну хорошо, а как это помогает нам разобраться в том, что происходит? – спросила Конни.
   – По-моему, никак, – ответил Гарри.
   – Тик-так, – сказал бродяга.
   Когда они, изумленные, обернулись на низкий, скребущий нервы звук его голоса, он был от них всего в нескольких дюймах. Этого не могло быть, не мог он так бесшумно, что они совершенно ничего не слышали, подкрасться к ним, и тем не менее именно так оно и было.
   Правая рука Тик-така, словно стальная стрела башенного крана, опустилась на грудь Гарри. Его, как пушинку, отбросило далеко назад, к стене, в которую он врезался с такой силой, что в окнах, казалось, задребезжали стекла, а зубы его щелкнули так громко, что, несомненно, откусили бы язык, если бы тот оказался между ними. Тяжело грохнувшись на пол вниз лицом, Гарри задохнулся от пыли и ворсинок ковра, набившихся ему в рот.
   С огромным усилием отодрав наконец от ковра лицо, он увидел, что ноги Конни болтаются в воздухе. Тик-так, подняв ее вверх и прижав к стене, тряс, как котенка. Ее голова и пятки выбивали по камню мелкую чечетку.
   Сначала Рикки, теперь Конни.
   Сначала все, что любо тебе…
   Гарри, кашляя и отплевываясь от застрявших в горле ворсинок, встал на четвереньки. Надрывный кашель острой болью отдавался в груди, и Гарри казалось, что его грудная клетка, как тиски, сдавила ему сердце и легкие.
   Тик-так что-то кричал прямо в лицо Конни, но Гарри никак не мог разобрать, что именно, так как в ушах его все еще стоял звон от мощного удара и падения.
   Звуки выстрелов.
   Она каким-то образом изловчилась вытащить из кобуры револьвер и разрядила весь барабан в шею и лицо своего обидчика. Выстрелы несколько потрясли того, но оказались бессильными заставить его разжать руки.
   Превозмогая дикую боль в груди, Гарри, обеими руками ухватившись за туалетный столик, с трудом поднялся на ноги. У него все плыло перед глазами, он дышал тяжело и с каким-то хриплым присвистом. Он тоже выхватил из кобуры револьвер, заранее зная, что с его помощью ему не удастся справиться с таким противником, как этот.
   Все еще что-то крича и не выпуская Конни из рук, Тик-так вдруг оторвал ее от стены, размахнулся и швырнул прямо в раздвижные стеклянные двери балкона. Словно выпущенное из пушки ядро, Конни пробила одну из половинок дверей, и от мощного удара специально обработанное стекло разлетелось на десятки тысяч мелких, клейких осколков.
   Нет. Это не может происходить с Конни. Он не должен ее потерять. Это немыслимо.
   Гарри выстрелил два раза подряд. Сзади на черном плаще Тик-така тотчас образовались два больших рваных отверстия. Свинец и раздробленные кости должны были бы мгновенно парализовать жизненные центры бродяги. И он должен был бы замертво рухнуть на пол, как Кинг Конг с небоскреба «Эмпайр Стэйт Билдинг».
   Вместо этого Тик-так обернулся.
   Не закричал от боли. Не покачнулся даже.
   Только презрительно бросил через плечо:
   – Герой сраный.
   То, что он вообще был еще в состоянии говорить, уже само по себе являлось какой-то необъяснимой, непостижимой тайной, каким-то невероятным чудом. В горле у него зияло большое, с серебряный доллар, входное отверстие от пули.
   Выпущенные Конни пули вырвали из левой половины его лица огромный клок, почти всю щеку, от нижней челюсти вплоть до глазной впадины, напрочь срезали ему левое ухо.
   Но крови не было. Не видно было и обнажившихся костей. Мясо его было не кроваво-красным, а какого-то черно-коричневого цвета и странное на вид.
   Выдранная левая щека, полностью обнажив зубы, придавала усмешке, кривившей его рот, еще более зловещий вид. Окруженный кальцинированным частоколом, как жирный угорь, запутавшийся в сетях рыболова, бился и извивался язык.
   – Ты, герой, мусор поганый, думаешь, все тебя боятся? – Несмотря на то что голос был низким и скрипучим, речь его странным образом напоминала речь ершистого школьника, провоцирующего драку где-нибудь в спортзале или на площадке для игр, и даже его внушающая ужас внешность не могла полностью скрыть эту сугубо детскую манеру его поведения. – Но ты дерьмо на палочке, ничтожество, маленький, перепуганный насмерть человечек.
   Тик-так шагнул к нему.
   Гарри направил револьвер на своего врага и…
   …очнулся на стуле в кухне Ордегарда. Револьвер все еще находился у него в руке, но дуло было прижато к подбородку, словно он собирался покончить жизнь самоубийством. Сталь неприятно холодила кожу, а мушка больно давила на кость. Палец напряженно лежал на спусковом крючке.
   Отбросив от себя револьвер, словно нечаянно схватил рукой ядовитую змею, Гарри вскочил со стула.
   Он не помнил, как вышел на кухню, как отодвинул от стола стул, как сел на него. Казалось, в мгновение ока был перенесен туда и поставлен на грань самоубийства.
   Тик-така нигде не было видно.
   Дом был тих. Неестественно тих.
   Гарри пошел к двери…
   …и снова оказался в прежнем положении, на том же стуле, что и раньше, снова в руке его был револьвер, но на этот раз дуло было направлено ему прямо в рот и он крепко сжимал его зубами.
   Пораженный, он медленно вынул дуло револьвера изо рта и положил револьвер на пол рядом со стулом. Ладонь была липкой от пота. Он вытер ее о штаны и встал на подгибающиеся от страха ноги, совершенно мокрый от обильно выступившего на теле пота, с неприятным кислым привкусом только наполовину переваренной в желудке пиццы во рту.
   Еще толком не понимая, что с ним происходит, Гарри, однако, точно знал, что никогда и мысли не допускал о самоубийстве. Ему хотелось жить долго. Вечно, если бы это было возможно. Ни при каких обстоятельствах не вложил бы он себе в рот дуло револьвера, тем более по собственному желанию, – ни за что и никогда.
   Дрожащей ладонью он провел по влажному лицу и…
   …и снова с револьвером в руке оказался на том же стуле, на этот раз прижимая дуло к своему правому глазу, глядя в черное отверстие ствола. От вечности его отделяло всего лишь пять дюймов вороненой стали. Палец покоился на спусковом крючке.
   Господи!
   Каждый удар сердца резкой болью отдавался по всему разбитому телу.
   Гарри осторожно вложил револьвер в наплечную кобуру под измятой курткой.
   Тут, конечно же, явно не обошлось без колдовства. Это казалось ему единственным разумным объяснением того, что с ним происходило. Волшебство, черная магия, насланная порча – он готов был верить во всю эту дребедень, лишь бы вера эта помогла ему избежать исполнения Тик-таком своего приговора.
   Он облизнул губы. Они были горячими, сухими и все в маленьких трещинках. Взглянул на свои побелевшие руки и представил себе, что лицо его еще белее.
   Пошатываясь, Гарри поднялся на ноги и, немного помешкав, пошел к двери. К своему удивлению, на этот раз он не оказался вновь на стуле.
   Ему припомнились те четыре найденные в кармане рубахи пули, которые он выпустил в бродягу, вспомнил он и про газету, непонятным образом очутившуюся у него под мышкой, когда сегодня вечером выходил из продуктового магазина. Гарри чувствовал, что между теми тремя случаями, когда он оказывался на одном и том же стуле на кухне, даже не помня, как и когда туда попал, и трюком, с помощью которого ему подложили в карман четыре пули и газету под мышку, существует какая-то связь. Казалось, что объяснение, как все это происходит, уже где-то рядом, стоит только протянуть руку… но оно было неуловимым, неизменно, как уж, ускользая от него.
   Когда он, осторожно ступая, беспрепятственно выскользнул из кухни, то решил, что колдовству пришел конец, и со всех ног бросился в спальню Ордегарда, хотя и боялся, что Тик-так вновь станет на его пути, однако бродяги и след простыл.
   Он ужасался при мысли, что найдет Конни уже мертвой и холодной, с вывернутой назад, как у Рикки, головой и вырванными глазами.
   Она сидела на полу балкона, окруженная тысячами блестящих клейких осколков стекла – слава богу, живая, – и, обхватив голову руками, тихо постанывала. Ее коротко остриженные волосы, шелковистые и блестящие, чуть трепетали от ночного ветерка. Гарри ужасно хотелось притронуться к ним рукой и погладить.
   Присев перед ней на корточки, он спросил:
   – Ты как?
   – Где он?
   – Ушел.
   – Я кишки ему вырву.
   Гарри едва удержался, чтобы не рассмеяться от облегчения, что она еще в состоянии шутить.
   – Вырву и вставлю туда, куда никогда не заглядывает солнце, заставлю его жопой вдыхать в себя воздух.
   – Вряд ли это его остановит.
   – Во всяком случае, несколько затруднит передвижение.
   – Как знать.
   – Откуда он свалился на наши головы?
   – Оттуда, куда и смылся. Из ниоткуда.
   Конни застонала.
   – Ты правда в порядке?
   Наконец она отняла руки от головы и подняла к нему лицо. Изо рта ее, справа, тонкой струйкой бежала кровь, и при виде этой крови Гарри чуть не задохнулся от ярости и страха. С правой стороны все ее лицо было красным, словно ее нещадно и долго били по нему. Завтра лицо потемнеет от синяков.
   Если для них вообще наступит завтра.
   – Хорошо бы выпить пару таблеток аспирина.
   – Я бы тоже не возражал присоединиться.
   Из кармана куртки Гарри достал пузырек, который прихватил с собой из ее аптечки несколько часов тому назад.
   – Настоящий бойскаут, – похвалила его Конни.
   – Пойду принесу воды.
   – Не надо, я сама.
   Гарри помог ей подняться на ноги. С ее волос и плеч на пол посыпались осколки битого стекла.
   Когда они вошли в комнату, Конни остановилась и посмотрела на картину на стене. Обезглавленный труп человека. Оголодавший упырь с безумным остановившимся взглядом.
   – У Тик-така глаза были желтыми, – сказала она. – Не такими, как раньше, когда он просил у меня милостыню возле ресторана. Желтыми, блестящими, с черными черточками вместо зрачков.
   Они отправились на кухню, чтобы набрать воды. У Гарри вдруг возникло странное ощущение, что глаза вурдалака на картине Гойи повернулись в их сторону и следят за каждым их движением и что затем, когда они вышли из спальни, он вылез из картины и стал красться вслед за ними, пока комната за комнатой они проходили по дому мертвеца.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 [28] 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация