А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Слезы дракона" (страница 12)

   Глава 6

   Незаметно для себя Дженнифер, видимо, забылась сном. Это был, однако, нормальный сон, а не беспамятство фантастических видений, в которое она так часто погружалась. Когда проснулась, ей не надо было усилием воли сбрасывать с себя наваждение смарагдовых-алмазных-сапфировых замков или бурно аплодирующих ее великолепному вокальному искусству толп народа в «Карнеги-Холл». Она была вся липкая от пота, а во рту стоял противный кислый запах прогорклого апельсинового сока.
   За окном все еще шумел дождь, выбивая замысловатые ритмы по крыше больницы. А вернее, частной лечебницы. Но не только ритмы, а и пофыркивающие-булькающие-бормочащие атональные композиции.
   Полностью лишенная зрения, Дженнифер с огромным трудом различала время года и дня. Но, будучи слепой почти двадцать лет, она выработала в себе умение, основанное на биоритмах тела, довольно точно определять и то, и другое.
   Она знала, что наступила весна. Скорее всего сейчас стоит март, конец сезона дождей в южной Калифорнии. Она не знала, какой сегодня день недели, но чувствовала, что уже вечер, что время колеблется где-то в промежутке между шестью и восьмью.
   Возможно, она уже отобедала, хотя и не помнила, чтобы приносили еду. Иногда, так и не приходя полностью в сознание, она едва могла проглатывать пищу, которой ее кормили с ложечки, и уж тем более получать от нее удовольствие. Когда же находилась в состоянии полной катотонии, неподвижности, получала пищу внутривенно.
   Хотя палата была погружена в мертвую тишину, она ощущала в ней чье-то незримое присутствие, благодаря необъяснимым, едва уловимым запахам. Оставаясь совершенно неподвижной и пытаясь дышать равномерно, будто все еще спит, она ждала, чтобы незнакомый человек выдал свое присутствие вздохом или покашливанием, тем самым дав ей ключ к установлению своей личности.
   Но незримый компаньон никак не желал идти ей на помощь. И постепенно у Дженнифер возникло подозрение, что в палате она один на один с ним.
   Самое лучшее – это и дальше притворяться, что спит.
   Изо всех сил она старалась не пошевелить ни рукой, ни ногой. Наконец не смогла больше выдержать эту пытку неведением. Негромко позвала:
   – Маргарет?
   Никто не ответил.
   Она знала, что тишина была обманчивой. Попыталась вспомнить имя ночной сиделки.
   – Ангелина?
   Тишина. Только дождь за окном.
   Он истязал ее. Психологически самой эффективной из всех пыток по отношению к ней. Слишком много физической и душевной боли выпало ей в жизни, чтобы она не сумела выработать своеобразный защитный механизм против этих форм унижения личности.
   – Кто здесь? – требовательно спросила она.
   – Я, – ответил он.
   Брайан. Ее Брайан.
   Голос его был мягким и нежным, даже мелодичным и уж никак не угрожающим, но от него у нее все похолодело внутри.
   – А где сиделка?
   – Я попросил ее оставить нас наедине.
   – Чего ты добиваешься?
   – Хотя бы немного побыть с тобой.
   – Зачем?
   – Потому что я люблю тебя.
   Ответ был искренним, но она знала, что это не так. Искренность была ему совершенно несвойственна.
   – Уходи, – попросила она.
   – Почему ты делаешь мне больно?
   – Потому что знаю, что ты такое.
   – Что же я такое?
   Она промолчала.
   Он спросил:
   – Откуда тебе знать, что я такое?
   – А кому же знать, как не мне? – хрипло выдавила она, снедаемая горечью, ненавидя себя и всех вокруг, в полном отчаянии.
   Судя по звуку голоса, он стоял подле окна, ближе к шороху и бульканью дождя, чем к неясному шуму, доносившемуся из коридора. Она с ужасом представила себе, что он вдруг вздумает подойти к кровати, взять ее за руку, дотронуться до ее щеки или лба.
   – Позови Ангелину.
   – Еще не время.
   – Пожалуйста.
   – Нет.
   – Тогда уходи.
   – Почему ты делаешь мне больно? – задал он прежний вопрос. Голос его все так же был мягок и нежен, чист, как у мальчика в церковном хоре, в нем не было даже намека на гнев или раздражение, только горечь. – Я прихожу два раза в неделю. Чтобы хоть немного посидеть с тобой. Не будь тебя, кем бы я был? Никем. И я это прекрасно усвоил.
   Дженнифер прикусила губу и промолчала.
   Неожиданно она почувствовала, что он не стоит на месте. Не слышно было ни шагов, ни шуршания одежды. Когда ему было необходимо, он мог двигаться беззвучно, как кошка.
   Она чувствовала, что он приближается к кровати.
   В отчаянии она попыталась спастись в беспамятстве, неважно, в каком – наполненном яркими красками или холодным мраком, – главное, уйти куда угодно из действительности, впасть в полное небытие в этой частной лечебнице, в которой пациентам предоставлялось слишком большое, даже чрезмерно большое уединение. Но она была не в состоянии по собственному желанию укрыться во внутреннем мире своих фантазий; регулярно повторяющиеся независимо от ее воли периоды полного сознания были самой страшной карой в ее несчастном, увечном состоянии.
   Затаив дыхание, вся дрожа, она ждала.
   И вслушивалась в тишину.
   Он был беззвучен, как призрак.
   Неистовый грохот дождя по крыше, казалось, мгновенно затих, хотя она знала, что дождь лил не переставая. Все вокруг погрузилось в странную, жуткую тишину и тоже как будто замерло.
   Страх проник во все уголки тела Дженнифер, даже в левую, парализованную часть туловища.
   Он мягко взял ее за правую руку.
   Задохнувшись, она попыталась вырвать ее.
   – Нет, – процедил он, сильнее сжимая ее руку.
   Он был очень сильным.
   Она кликнула сиделку, наперед зная, что никто не придет.
   Держа ее руку одной рукой, другой он стал нежно поглаживать ее пальцы. Запястье. Поднимаясь все выше и выше к локтю.
   Затаившись в вечной своей темноте, она ждала, стараясь не думать, какие жестокости предстоит ей вынести на этот раз.
   Он ущипнул ее руку, и мысленно Дженнифер взмолилась о пощаде. Он ущипнул еще раз, сильнее, но не настолько, чтобы остался синяк.
   Стоически снося боль, Дженнифер гадала, каким могло быть его лицо: красивым или уродливым, мужественным или трусливым. Интуитивно понимая, что ни за что, ни за какие блага на свете не желала бы даже на секунду обрести зрение, чтобы взглянуть в его ненавистные глаза.
   Он запустил палец ей в ухо, и острый ноготь его был тонким и длинным, как игла. Стал крутить и царапать пальцем внутри, все сильнее и сильнее вдавливая в ухо, так что боль стала совершенно невыносимой.
   Она закричала, но никто не поспешил ей на помощь.
   Рука его скользнула к ее ставшим за долгие годы лежачего образа жизни и внутривенного питания плоскими, как блины, грудям. Но даже в этом их бесполом состоянии соски все равно оставались источником жгучей боли, и он умел и знал, как приносить неимоверные страдания.
   Однако ужасно было не только то, что он делал в данный момент, сколько то… что он сделает в следующий. Он был виртуозно изобретателен. Ужас состоял не в самой боли, которую она ощущала, а в предчувствии ее.
   Дженнифер снова закричала, зовя на помощь любого, кого угодно, лишь бы прекратить это неведение. Мысленно моля Бога о внезапной смерти.
   Ее вопли и крики о помощи так и остались безответными.
   Она замолчала и решила безропотно вытерпеть пытку…
   Наконец он отпустил ее, но она чувствовала, что он не ушел.
   – Люби меня.
   – Пожалуйста, уйди.
   Снова нежно:
   – Люби меня.
   Если бы Дженнифер могла плакать, она бы разрыдалась.
   – Люби меня, и тогда у меня не будет причин приносить тебе боль. Единственное, что мне от тебя нужно, – это твоя любовь.
   Как неспособна была она выдавить слезы из своих несуществующих глаз, так неспособна она была дать ему свою любовь. Легче полюбить гремучую змею, бездыханный камень или холодное, безразличное, пустое межзвездное пространство.
   – Мне так не хватает твоей любви.
   Она знала, что он неспособен на любовь. Даже не понимает смысла этого слова. И домогается ее только потому, что не может получить ее, ощущать, потому что для него любовь – это таинство, недосягаемая величина. Даже если бы она смогла полюбить его и убедить его в своей любви к нему, это бы ее не спасло, так как он все равно останется нечувствительным к любви, которую обретет, станет тотчас отрицать ее существование и по инерции продолжать издеваться над ней.
   Вдруг дождь снова неистово забарабанил по крыше. В коридоре зазвучали голоса. Завизжали колесики тележек, на которых развозили подносы с обедами.
   Пытка кончалась. На сегодня.
   – Увы. Сегодня вечером не смогу пробыть долго, – раздался голос Брайана. – Не как обычно, целую вечность. – И хихикнул, довольный своей остротой, но уши Дженнифер уловили только булькающий горловой звук, исторгнутый им. – У меня скопилась масса неотложных дел по работе. И очень мало времени, чтобы успеть все сделать. Боюсь, что придется прощаться.
   Уходя, он, как всегда, склонился над ней через ограждение и поцеловал ее в левую, неподвижную сторону лица. Она не почувствовала, как губы его коснулись щеки, только ощутила легкий, как крыло бабочки, холодок. Ей казалось, что, поцелуй он ее в здоровую правую щеку, ощущение прохлады все равно останется неизменным, если не окажется еще более холодным.
   Когда он выходил из комнаты, то делал это довольно шумно, и она отчетливо слышала шарканье его удаляющихся ног.
   Спустя некоторое время вошла Ангелина с обедом. Щадящий режим питания. Картофельное пюре с подливой. Провернутая говядина. Провернутый зеленый горошек. Подслащенный сахаром яблочный сок с небольшой добавкой корицы. Мороженое. Пища, которую она может глотать, не напрягаясь.
   Дженнифер не стала рассказывать, что с ней делали. По прошлому опыту она знала, что ни одному ее слову не поверят.
   Внешне он, видимо, был ангелом, потому что все, кроме нее, сразу же прониклись к нему полным доверием, приписывая ему самые добрые, самые благородные намерения.
   Она могла только мысленно гадать, как долго еще продлится эта ее тяжелая пытка.

   Глава 7

   Рикки Эстефан всыпал полкоробки ригатони в большую кастрюлю. Из нее мгновенно вырос огромный шар пены, и в клубах пара в нос ударил пряный, аппетитный запах. На другой горелке посапывала на огне другая, маленькая, кастрюлька с кипящей ароматной приправой для спагетти.
   Когда убавил газ в обеих горелках, Рикки услышал на крыльце какой-то странный шлепок. Мягкий, не очень громкий, но довольно увесистый. Он поднял голову, прислушался. И когда уже подумал было, что звук ему померещился, снова раздалось: шлеп!
   Он зашаркал по коридору к передней двери, включил свет на крыльце и уставился в глазок. На крыльце никого не было.
   Отперев дверь, он осторожно выглянул наружу, повертел головой налево и направо. На веранде ничего из мебели сдвинуто не было. Так как ветра не было в помине, качели висели на неподвижных цепях.
   Дождь лил не переставая. По обеим сторонам улицы в красноватом отблеске парортутных фонарей, доходя почти до верха бордюра, неслись потоки воды, тускло отсвечивая жидким, расплавленным серебром.
   Его беспокоило, что услышанный им шлепок мог свидетельствовать о каком-нибудь ущербе, но это казалось маловероятным при полном отсутствии сильного ветра.
   Снова заперев дверь, Рикки на всякий случай закрыл ее еще на засов и предохранительную цепочку. Получив пулю в живот и чудом оставшись в живых, он стал чертовски осторожен. Чертовски, или как там еще, не в этом дело, но осторожность никогда не помешает. И потому он все время держал дверь на запоре, а на ночь тщательно занавешивал все окна, чтобы никто не мог видеть, что творится внутри.
   Ему самому стало неловко за свой панический страх. Ведь раньше он был сильным, ловким, никого и ничего не боялся. Когда Гарри собрался уходить, Рикки сделал вид, что остается у стола на кухне, занятый обработкой ременной пряжки. Но едва он услышал щелчок затворяемой двери, как прошлепал через коридорчик, чтобы неслышно задвинуть засов, хотя друг его все еще находился на веранде. Лицо Рикки жег стыд, но он не мог даже на секунду оставить дверь незапертой.
   На этот раз едва он отошел от двери, как снова услышал странный шлепок.
   Но теперь ему показалось, что звук донесся из гостиной. Он шагнул под арку, чтобы выяснить, в чем дело.
   В гостиной горели две настольные лампы. Вся комната была залита уютным, теплым, янтарным светом. На скругленном потолке лежали два круга света, испещренные мелкой сеткой теней от проволочек, поддерживавших абажуры, и флеронов.
   Рикки любил, чтобы во всех помещениях дома горел свет, и гасил его только тогда, когда укладывался спать. Он чувствовал себя не в своей тарелке, заходя в темную комнату и только после этого включая в ней свет.
   Все было в порядке. Он заглянул за диван… на всякий случай, проверить… все ли там на месте.
   Шлеп.
   Из спальни?
   Дверь в гостиной открывалась в крохотный вестибюльчик с элегантно, но нехитро кессонированным потолком. В вестибюль выходили еще три двери: в ванную для гостей, маленькую комнату для гостей и в небольшую спальню, где спал сам хозяин, в каждой из которых горело по лампе. Рикки обшарил их одну за другой, не забыл заглянуть и в чуланы, но не обнаружил ничего, что могло бы послужить причиной этих странных шлепков.
   Отдернул занавески на окнах, чтобы посмотреть, все ли щеколды на местах и не треснули ли в рамах стекла. Все было в порядке.
   Шлеп.
   На этот раз звук донесся из гаража.
   С ночного столика в спальне он взял револьвер. Полицейский «смит-и-вессон», калибра 0,38. Заряженный, с полной обоймой. Но на всякий случай еще раз проверил барабан. Все пять патронов были на своих местах.
   Шлеп.
   В левой нижней части живота отдалась привычная острая, вяжущая, дергающая боль, и, хотя комнаты в бунгало были небольшими по размерам, ему потребовалась целая минута, чтобы добраться до внутренней, ведущей в гараж, двери. Она находилась в коридоре, как раз перед кухней. Прильнув ухом к щели вдоль косяка, прислушался.
   Шлеп.
   Звук явно доносился из гаража.
   Большим и указательным пальцами ухватился за ручку засова… и застыл. Идти в гараж не хотелось.
   Почувствовал, как на лбу выступила испарина.
   «Вперед, ну давай же, иди», – приказал он себе, но с места не сдвинулся.
   Рикки презирал себя за страх. Хотя свежа была еще память об ужасной боли, которую он ощутил, когда пули, прошив живот, намотали на себя его кишки, еще свежи были кошмар и невыносимые страдания, которые ему пришлось пережить в течение разных, следовавших одно за другим осложнений, долгие месяцы ужасных мук на грани жизни и смерти, хотя знал, что многие – но только не он! – давно уже прекратили борьбу и сложили оружие и что его страх и осторожность были более чем обоснованы тем, что ему пришлось вынести, все равно презирал себя за свой страх.
   Шлеп.
   Проклиная все на свете и себя в том числе, он отодвинул засов, открыл дверь, нащупал выключатель. Шагнул за порог.
   В просторном гараже могли свободно уместиться две машины, и его голубой «Мицубиси» занимал дальнюю от него половину. В ближней к двери части гаража размещались верстак, полки с инструментами, шкафы, набитые всякой всячиной, кузнечный газовый горн, в котором Рикки плавил серебряные слитки, разливая затем жидкое серебро по изложницам, изготовленным им самим для своих ювелирных поделок.
   Барабанная дробь дождя по крыше здесь была всего слышней, так как в гараже отсутствовал подвесной потолок, а крыша не была звукоизолирована. От бетонированного пола тянуло сыростью и холодом.
   В ближайшей части гаража никого не было. В туго набитых разным хламом шкафах не смог бы спрятаться взрослый человек.
   Держа револьвер на изготовку, Рикки медленно обошел вокруг «Мицубиси», поочередно заглядывая во все окна, и даже тяжело опустился на негнущиеся колени, чтобы заглянуть под машину. Ни в машине, ни под нею никого не было.
   Наружная дверь гаража была заперта изнутри. Равно как и единственное окно, которое к тому же было слишком маленьким и узким, чтобы в него мог пролезть человек.
   «Может быть, – подумал он, – шлепок раздался на крыше?» С минуту или две, стоя рядом с машиной, неотрывно смотрел вверх на стропила, ожидая, когда звук повторится снова. Но шлепка не было. Только мрачная, мерная, мерная, мерная барабанная дробь дождя.
   Совершенно сбитый с толку и чувствуя себя круглым идиотом, Рикки вернулся в дом и запер за собой дверь. Войдя на кухню, положил оружие на встроенный рядом с телефоном секретер.
   Обе газовые горелки, под макаронами и соусом, потухли. Он подумал было, что прекратили подачу газа, но потом заметил, что обе ручки повернуты в положение «Выкл.».
   Рикки точно помнил, что не выключал их, когда выходил из кухни. Снова зажег газ, и пламя, шумно полыхнув, со всех сторон охватило кастрюли. Убавив и отрегулировав огонь до нужной интенсивности, он некоторое время, не мигая, смотрел на него; пламя горело как ни в чем не бывало.
   Кто-то явно пытался подшутить над ним.
   Вернулся к секретеру, взял с него револьвер и решил еще раз пройти по дому. Хотя досконально осмотрел его в предыдущий раз. Рикки был совершенно уверен, что, кроме него, в доме никого нет.
   После недолгих колебаний заново, комнату за комнатой, он обшарил весь дом – и снова никого не обнаружил.
   Когда вернулся на кухню, обе газовые горелки ровно горели. Соус кипел так сильно, что уже начал пригорать. Отложив револьвер в сторону, он длинной вилкой выудил из большой кастрюли одну макаронину, подул на нее и попробовал на вкус. Она была немного переварена, но вполне съедобна.
   Слив над раковиной содержимое кастрюли в дуршлаг, несколько раз встряхнул его и, вывалив макароны в тарелку, приправил их соусом.
   Кто-то явно пытался над ним подшутить. Но кто?
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 [12] 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация