А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Журавлик по небу летит" (страница 1)

   Ирина Кисельгоф
   Журавлик по небу летит

   Лиза

   Я сижу и смотрю в окно своей комнаты. Прямо на торцевую стену соседнего здания, прячущую от меня небо. Стена совсем близко, метрах в двух от меня. Она сложена плитами, спрессованными из мелких терракотовых камней, похожих на гречку. В солнечных лучах гречка светится лакированными яблочными семечками и кедровым орехом, а при луне мерцает колотым рафинадом. Стена всегда казалась мне красивой. Думаю, я увлеклась самодельными куклами из-за нее. Или из-за маминых бисерных бус. Не знаю. А может, я научилась делать тряпичных кукол оттого, что у меня не было ни брата, ни сестры. Мне просто не с кем было играть, а мама с утра до вечера пропадала на службе. Она работала в двух шагах от меня, в доме со стеной из прессованной каменной гречки. В этом здании была расположена государственная палата мер и весов, моя мать служила в ней поверителем.
   – Кто такие поверители? – как-то спросила я. Мне тогда было лет восемь-девять.
   – Поверители? Это… – мама задумалась, – служба безопасности, оберегающая человечество от дезинформации.
   – Так ты разведчик? – поразилась я.
   – Нет, – мама рассмеялась. – Я хранитель идеальных вещей и контролер безупречности реальных вещей. Длина, вес, цвет, вкус любой вещи должны быть как можно ближе к своему идеалу. Это называется поверка или проверка. Так тебе проще понять.
   Я взглянула на свои ноги в шерстяных колготках. На большом пальце виднелась дырка. Я подвигала пальцем, он блеснул фарфоровым ногтем в синей нитяной рамке. Мне покупали только шерстяные и хэбэшные колготки, дедерон я рвала моментально. Колготки всегда на вырост, потому сначала они собирались на щиколотках гармошкой и пузырились на коленках, а к следующей зиме становились уже малы. Выходит, их свойства менялись нереально быстро. У дырявых колготок мог быть только один идеал – целые, дедероновые. Я о таких мечтала.
   – А какие вещи ты проверяешь?
   – Воздух, – ответила мама.
   Я хорошо это запомнила, хотя позже мама говорила, что я все выдумала. Она проверяла измерительные приборы, ставя на них клеймо. В переносном смысле. Но разве можно выдумать, что воздух – вещь? Для меня вещи были вещами в прямом смысле слова – одежда, обувь, посуда, скатерти, простыни. В общем, все такое. Поэтому воздух в мои представления о материальном мире не укладывался. С тех пор я не давала матери покоя, ей приходилось много рассказывать о своей работе. И я почему-то решила, что мама изучает облака – самые идеальные на всем свете вещи. А облаков из моего окна не увидишь. Зато мерцала каменной крошкой стена, спрессованная из не прошедших отбор вещей – воздуха, света, цвета, вкуса. Что может быть более подходящим, чем такая стена для здания, где изучали идеальные вещи? Наверное, именно тогда в моем воображении слились воедино сказочные люди, обращенные в камень хранителями магических знаний, и реальная каменная крошка, выброшенная за ненадобностью контролерами идеальных вещей. Я бывала у матери на службе, где хранители и контролеры в хирургических одеждах и шапочках работали среди стерильной чистоты и тишины. Как в операционной. И я решила, что поверители – это целители, только врачуют они реальные вещи. Не подогнали под идеал, стало быть, не вылечили. Значит, тогда – под пресс и на кладбище из каменной крошки.
   Мы жили на последнем этаже старого четырехэтажного дома, два окна во двор и мое окно, смотрящее в стену палаты мер и весов, построенную позже. В торцевых квартирах моего дома только на последнем этаже были окна, упертые в лакированную гречку. Провал между домами заложили кирпичом и зацементировали, так под моим окном четвертого этажа оказался длиннющий балкон, засыпанный гравием. Он походил на каньон. Перелезь через подоконник и смотри на двор с юга или свесься с северных перил и гляди на автомобильные реки широкой улицы. Лазить через подоконник мне запрещали, потому я лишь глядела на стену, пока в соседней квартире не поселился Мишка. Они переехали зимой. Я увидела Мишку в зимних сумерках. В круге света настольной лампы я ждала маму, мастеря тряпичную куклу. Распатронила дедушкину толстовку и набила синтепоном. Получился долговязый, нескладный типчик с кожицей из небеленого льна. У него уже были туловище, голова и длиннющие руки-ноги. Теперь осталось вдунуть в куклу жизнь – дать характер, другими словами. Я покачала кукольными руками-ногами.
   – Ты кто? – спросила я и согнула его ногу. Нога вернулась назад пинком.
   – Пинаешься? – возмутилась я.
   Типчик развел синтепоновыми руками.
   – Арлекин?
   Долговязый типчик чуть склонил голову в насмешливом поклоне.
   – Попался! – торжествующе сказала я.
   Он промолчал. Говорить ему было нечем, у него не было ни глаз, ни рта. А это важно. Арлекины разные есть. Я бы этого не узнала, если бы не мама. Она придумала создать северный квартет театра дзанни[1]. Повторить точь-в-точь. Я согласилась сразу же. У масок комедии дель арте были все признаки идеальной вещи, типичное съело личное. Я решила вернуть Арлекину индивидуальность. Мама говорит, что дзанни – это актерская маска, она почти не меняется столетиями. Но актеры всегда разные, хотя играют одну и ту же роль всю свою жизнь.
   – Даже один и тот же актер может выйти на подмостки в особом настроении, не похожем на вчерашнее или позавчерашнее, – сказала она. – За ним его семья, привычки, словечки, любимые мозоли и нелюбимые скелеты из старого шкафа.
   Короче, у каждого свой неповторимый бэкграунд. Мой Арлекин должен получить прошлое и характер, а значит, лицо, и тогда он наполнит идеальный образ самим собой. Если запараллелить с настоящим, то Арлекин – это гастарбайтер из Бергамо в большом городе Венеция. Приехал и остался, чтобы смешить столицу своими нелепыми ухватками и акцентом. Потом пообтерся, пообтесался и теперь смеется над другими, новыми дзанни, такими же точно, каким он был прежде.
   Какие северные итальянцы? Черные? Синтепоновый типчик бессильно уронил руки. Я подумала и решила, что северный итальянец из деревеньки под Бергамо вполне может быть высоким голубоглазым блондином.
   – Как тебе эта идея?
   Типчик задрал синтепоновую голову и задрыгал руками-ногами. Я засмеялась. Решено, у моего северного Арлекина будут синие глаза. Я взяла пару крошечных синих пуговиц и стала нашивать на льняную кожицу лица. И вдруг услышала шум за окном. Обернулась и обмерла. Из черного квадрата на меня смотрело конан-дойловское белое лицо, расплющенное стеклом. Волосы на моей макушке встали дыбом и зашевелились сами по себе. Кажется, целую вечность я смотрела на конан-дойловское лицо, а оно – на меня. И вдруг из белого лица вынырнул кроваво-красный язык. Я выронила куклу и заорала дурным голосом. Белое лицо растворилось во тьме, словно его и не было.
   Я лежала с мамой и тряслась от страха всю ночь. Глаз не сомкнула! А утром к нам пришли знакомиться новые соседи – Мишка и его родители. У него в руках был торт «Сказка». Он протянул его мне, подцепив пальцем веревку, и высунул красный язык. Я размахнулась и треснула его по голове коробкой с тортом.
   – Лиза! – воскликнула мама.
   – Конан Дойл! – крикнула я, размахнулась и треснула по его башке еще раз.
   – Здравствуй, Лиза Конан Дойл, – потрясенно сказал Мишкин папа.
   – Миша – Конан Дойл! – возмутилась я.
   – Да? – потрясенно спросила Мишкина мама.
   Мишка захохотал. Я дала ему по башке в третий раз.
   Так мы с Мишкой и познакомились. После потасовки. А потом на кухне мы все вместе ели сладкую тортомассу, соскребывая ее со стенок коробки.
   – Он у нас проказник, – созналась Мишкина мама. – Но его никто не бьет. Может, возьмешься, Лиза? У тебя хорошо получается.
   Мишкин папа засмеялся. Мне в живот уткнулся кулак, и я согласилась не глядя.
   Мишка поскребся в мое окно тем же вечером. Я как раз доделывала свою куклу, нашивая кругами на ее голове желтую льняную бахрому. Желтая бахрома по моей задумке должна была стать кукольными волосами с хипповой челкой до подбородка. Мишка расплющил лицо по стеклу и смешно разинул рот в океанариуме за моим окном. Я влезла на подоконник, открыла форточку, и в меня полетели замороженные электрические снежинки.
   – Сидишь?
   – Стою. Не видишь, что ли?
   – Вылазь. Гулять пойдем.
   – Мне сюда нельзя.
   – Маму боишься? – насмешливо спросил Мишка.
   – Никого я не боюсь, – холодно ответила я. – Просто не хочу.
   – Боишься, – убежденно сказал Мишка.
   Я поджала губы, он наклонил голову. Тогда я дернула шпингалет и раскрыла окно. Мишка ввалился ко мне в комнату вместе с морозом и снегом.
   – Страшила? – Он взял мою куклу в руки, и желтая бахрома свалилась на синие пуговицы с двумя зрачками в каждой. Мишка наклонил к кукле голову, его желтые волосы свалились на его синие глаза. Я засмеялась.
   – Чего смеешься?
   – Вы похожи, – смеялась я. – Два Страшилы.
   Мишка взглянул на свое и куклино отражение в зеркале.
   – Не похожи. Я красивый Страшила.
   Мишка откинул назад голову и развел руки в стороны вместе с куклой. Желтые волосы и желтая бахрома взлетели вверх и вновь упали на две пары синих глаз.
   – Ага, – смеялась я.
   – Фекла, – беззлобно сказал Мишка.
   – Ага! – хохотала я.
   Когда Мишка ушел, я заглянула в синие кукольные глаза.
   – Похожи? Как думаешь?
   Мишкина копия вместо ответа тряхнула желтой бахромой, завесив синие пуговицы с двумя зрачками. А я подумала: «Странно, что я сделала похожую на Мишку куклу в тот день, когда мы познакомились. Что бы это значило?»
   Вот так у меня появился друг. Тогда мне было четырнадцать, ему – пятнадцать. Мне повезло и не повезло. Я познакомилась с Мишкиным папой и захотела увидеть родного отца, но маме решила ничего не говорить, чтобы не волновать попусту. Ей и так нелегко.

   Мила

   Ну, вот и переехали. Я вечером прошлась по своей латифундии, переделанной из двух квартир в одну. Теперь у нас были четыре комнаты на троих. Красота! У Мишки получилась своя отдельная жилплощадь с автономным санузлом и кошмарной стеной перед окном. И маленький тренажерный зал на месте бывшей кухни. Будет куда ходить худеть. Я взглянула на тренажеры, и мне сразу стало лень. Они всегда на меня так действуют.
   Мишка с Сергеем чуть не подрались из-за комнаты. Сергей решил сделать там свой кабинет и поставить диван.
   – Ты должен мне уступить! – воскликнул отпрыск.
   – С чего это? – возмутился Сергей.
   – Я ребенок!
   – Раз ребенок, будь при мамке!
   – Мама! – басок ребенка сломался слезами.
   Я взяла за руку отца пятнадцатилетней дылды и привела в спальню. В спальне стояла новая двуспальная кровать. Я искала и нашла кровать больше предыдущей. Специально. Ночью Сергей всегда скатывается на меня, и я сплю под своим одеялом, мужем и его одеялом.
   – Моя тройная унция, – шучу я.
   – Золота, – шутит средняя часть унции весом в девяносто килограмм, ростом сто девяносто сантиметров.
   Шутки шутками, но я хочу спать морской звездой, разбросав руки и ноги в стороны. Со старой кроватью мечтать об этом было нечего.
   – Кровать. – Я указала на супружеское ложе отцу плаксивой дылды.
   – Что кровать? – удивился он.
   – Ты не хочешь со мной спать? – спросила я.
   – С чего ты взяла? – подозрительно переспросил он.
   – С отдельного дивана, – подозрительно ответила я.
   – Черт с вами! – на всякий случай испугался мой муж. – Вымогатели!
   Муж проиграл, мы выиграли. Хочешь добиться своего – ходи конем, то есть зигзагом. Найди косвенные улики и обвини в нарушении обязательств. Свое упадет тебе в ладони как спелое яблоко. Чем причудливее улики, тем больше шансов получить желаемое. Главное, чтобы яблоки не били по голове, если вы не Ньютон. Если яблоко все же упало на голову, не забудьте его снять и спрятать получше: на вашем пути может оказаться снайпер Вильгельм Телль. Вам это надо?
   Соседи наши будто ничего, но живут бедно. Сразу видно. Шкаф в прихожей модный для пятидесятых. У моих родителей был такой. Трехстворчатый, рыжий, с зеркальной дверцей посередине. Зато из дерева, а не из ДСП. Не поднять, не сдвинуть. И кухня старая, без всякой современной бытовухи. Но симпатично. Больше скажу, уютно! Так бы и просидела весь день. А у нас на кухне хай-тек, выкраденный из операционной. Сама выбирала. Чего меня к нему потянуло?
   Где мой муж? Спать пора.
   – Сережа! – закричала я. – Спать!
   Ни ответа, ни привета. Где его носит? Не семья, а черт-те что! Даже поужинать не можем вместе. Сын где-то болтается, муж у телевизора ест, пьет, живет. Все же нужно было согласиться на телевизор в спальне. Чаще видела бы. У наших соседок наверняка не так.
   Дочка, кстати, похожа на маму. Обе тоненькие, стройные. В турецких джинсиках. Почему нет, если ноги позволяют? Мои не позволяют, поэтому я ношу широкие домашние штаны и брюки. Растолстела. Гадство! Может, отдать им свои старые вещи? Сама не влезу, а выбрасывать жалко. Или похудею? Я вспомнила дорогущее черное платье с вырезом на спине и решила худеть. К тому же как предложить старые вещи, хоть и в хорошем состоянии? Неудобно. Что они подумают? Богатеи приехали, носите наши обноски? Решено, буду худеть из уважения к соседкам. А девочка хорошая. Сразу видно.
   – Не найдете мне женщину для уборки? – спросила я Ольгу.
   – Давайте я! – загорелась девочка, даже вперед подалась. – Я все умею. Все-все!
   Кто бы из одноклассниц сына согласился? Коровы со жвачкой во рту. Звонят с утра до ночи моему балбесу. А у него в голове не девочки, а дурь детская.
   – Зачем тебе это, Лиза? – спросила Ольга.
   – Тебе помогать, – удивилась Лиза. – Кто тебе поможет, кроме меня?
   Искренне удивилась. Хорошая девочка! Жаль, что у меня нет дочки. Одни мужики. Увидела Лизу, захотела дочку. Сил нет! Кто мне поможет, кроме дочки? А дочки нет.
   – Не надо мне помогать, Лисенок, – смутилась Ольга и виновато взглянула на нас. – Я сама справлюсь.
   – Мама, позволь. – Лиза умоляюще смотрела ей в глаза.
   – Потом поговорим, – тихо, но решительно сказала Ольга. Дочка не согласилась, но послушно замолчала.
   Хорошая семья. Сто раз повторю. Воспитанная девочка, а мама смущается и краснеет. Как ребенок. Дочка взрослее ее, ей-богу! Кто кого воспитывает?
   Сергей улегся рядом и включил свет со своей стороны.
   – Почему в темноте?
   – Дочку хочу, – сказала я.
   – Прямо сейчас? – засмеялся он.
   – Я серьезно. Помнишь, как Мишка на нее смотрел?
   – Когда она его тортом била?
   – Оказывается, его нужно воспитывать Конан Дойлом, – засмеялась я. – Нет. Я не об этом. Может, он наконец повзрослеет?
   – Красивая девочка, – согласился Сергей, – в маму.
   – Ты и маму заметил? – возмутилась я.
   – Я папу не заметил.
   Он положил мне руку на живот, и я решила тряхнуть стариной. Вернее, мы оба тряхнули стариной. Может, он тоже хочет дочку?
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация