А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Мадам Флёр" (страница 18)

   Глава 18
   Преступник и сыщик

   – Да, я родился в Аррасе, близ Лилля, в семье пекаря. В ночь моего рождения шел проливной дождь, и родственница, принимавшая роды, высказала предположение, что меня ждет бурная жизнь. Как видите, она оказалась права, – обаятельно улыбнулся Видок, и Флер, совершенно им очарованная, ответила ему искренней улыбкой.
   – Но я ничего не знаю о вас! Виконт секретничал и лишь намекал однажды, что вы рассказчик лучший, чем он, хотя и он весьма и весьма неплох.
   – Ну что ж, сначала судьба моя была весьма обычной, так что предсказание повитухи ждало своего часа, если можно так сказать. Я работал разносчиком хлеба по домам. Но душа моя жаждала приключений, и, прихватив из кассы родителей две тысячи франков, одним прекрасным днем я отправился в Остенде, откуда можно было отплыть в Америку. Не судите меня за это, мадам! Вы, наверное, и не представляете, сколь сильна может быть жажда путешествий, тяга к иной жизни, полной метаний и взлетов. Однако в те дни я был слишком доверчив, и это сослужило мне плохую службу: в Остенде меня обворовали. Мне ничего не оставалось делать, как присоединиться к бродячей труппе артистов. Тут-то и проявился мой талант подражателя, который впоследствии не раз спасал мне жизнь. Затем я помогал бродячему лекарю зазывать покупателей. Но все это мало отвечало моей страсти к приключениям. Помыкавшись, я, поджав хвост, вернулся в родной Аррас; мир показался мне враждебным, однако, по зрелом размышлении, я решил не отступать и надолго не задержался. В девяносто первом году, когда молодая Французская республика переживала нелегкие времена, я отправился в Париж в качестве депутата в Генеральные штаты.
   Видок приостановился, желая видеть одобрение Флер, и та кивнула, глядя на него с неподдельным восхищением. Польщенный, он продолжал:
   – В столице я записался добровольцем в армию, где был зачислен в егеря благодаря своей ловкости и умению фехтовать. Перед сражением с австрийцами меня произвели в капралы гренадеров. Однако я имел характер вспыльчивый, несносный и без конца затевал ссоры; за полгода успел несколько раз подраться на дуэлях, убив при этом двух противников. Что ж! Они сами налетели на острие моего клинка! – свирепо вскричал он, и сейчас еще уверенный в своей тогдашней правоте. – После столкновения с унтер-офицером (та еще была скотина, поверьте мне, мадам) я вынужден был перейти на сторону австрийцев, которые определили меня в кирасиры. Но душа моя противилась измене, и я не захотел сражаться против своих, а потому притворился больным. Выйдя из госпиталя, я предложил гарнизонным офицерам обучаться у меня искусству фехтования. От учеников не было отбоя. Я неплохо на этом заработал, – ухмыльнулся он, – но вскоре снова повздорил, на сей раз с бригадиром, за что получил в наказание двадцать ударов плетьми. После этого я отказался от уроков фехтования и устроился денщиком к генералу, которому предстояло отправиться в действующую армию. По дороге я бежал от своего начальника и, выдав себя за бельгийца, поступил в кавалерию. Когда объявили амнистию, я оставил службу и вернулся в Аррас. Этот город притягивал меня все время, – Видок поморщился. – Хорошо, что теперь с ним покончено.
   – Не зарекайтесь, – со смехом предостерег его Сезар.
   – Ах, мальчик мой! Мне восемьдесят два года. Сейчас я уже могу решать, что для меня хорошо, а что нет… Ну что ж, слушайте дальше. В это время в стране уже свирепствовал террор. Наступил период гильотин, годы расправы с теми, кого считали преступниками только лишь по праву рождения. Насмотревшись на страшные казни в Аррасе, я вновь вступил в армию. Там, по крайней мере, убивали честно, на поле боя. Но все снова не заладилось – видать, армия все-таки не для меня. Вспылив, в ссоре я дал пощечину одному из своих командиров – тоже, скажу я вам, скотине редкостной. И только бой с австрийцами, а затем ранение – пулей мне повредило два пальца – позволили мне избежать сурового наказания. Из госпиталя я сбежал. Это уже начало входить в привычку.
   Флер рассмеялась.
   – Да, чудесные были времена. Те приключения, о которых я мечтал, словно бы сами меня находили. По дороге в Брюссель меня остановил полицейский патруль. Поскольку паспорта у меня не оказалось, меня арестовали и отправили в тюрьму. Чтобы не быть разоблаченным, я бежал из тюрьмы и скрывался у своей подружки. – Он мечтательно вздохнул. – Вот женщина была! Огонь! Груди крепкие, как яблоки, а уж ягодицы!..
   Сезар предупреждающе закашлялся; Флер смотрела невинно, словно маленькая девочка. Видок смутился, но лишь слегка.
   – Простите меня, мадам. Возможно, не все, что я говорю, для ваших ушек. Но я был и остался сыном пекаря, так что потерпите, умненькие девушки вроде вас все, что надо, пропустят мимо ушей, а что надо – запомнят… Итак, я скрывался у Флоранс. Выждав немного, я надел шинель, наложил на глаз черную тафту с пластырем и в этом маскараде направился в Амстердам. И никто меня не остановил, никто не узнал! Так я обнаружил, что даже незначительные перемены во внешности могут помочь удачливому путнику.
   Старик перевел дух и глотнул кофе, чтобы промочить горло. Сезар, явно знавший эту историю наизусть, слушал, тем не менее, с видимым удовольствием.
   – Весной девяносто шестого года я приехал в Париж. Но и здесь меня подвел характер: поссорившись с офицером, я, опасаясь ареста, вынужден был оставить столицу. Тогда я направился в пограничный город Лилль, город больших возможностей. Здесь я влюбился в некую Франсину, женщину, может, не слишком строгих правил, зато редкостных талантов. Она оказалась любвеобильной, ее услугами пользовался капитан инженерных войск, о чем я до поры до времени не ведал. И вот однажды, застав их в недвусмысленной позе, я в ярости избил соперника, за что на три месяца был посажен в Башню Святого Петра. Премерзкое местечко, даром что от названия разит благочестием за лье. Здесь и произошло то роковое событие, предопределившее всю мою дальнейшую судьбу. Кто знает, как сложилась бы моя жизнь, если б я не встретил ту скотину!
   – Вы встретили бы другую скотину и занялись бы тем же самым, – предположил Сезар.
   – А может, и сгинул бы на каторге, кто знает! – запальчиво возразил Видок.
   – Вы-то? Не верю.
   – И правильно, мальчик мой, и правильно. – Старый авантюрист снова обратился к Флер: – Так вот, сидел я в Башне Святого Петра и считал денечки до освобождения. Среди заключенных оказался некий Себастьян Буатель, осужденный на шесть лет за кражу хлеба. Это был грубый крестьянин, у которого имелась на воле большая семья, и он тяжко переживал разлуку с женой и детьми. Он говорил, что щедро заплатил бы тому, кто освободит его. Бедолаге вызвались помочь Гербо и Груар, осужденные за подлог. Тоже прекрасные личности, с них портреты можно было писать, столь живописны. Я подбросил им идею, рассчитывая, что позже они поделятся со мною заработанным. Желая получить вознаграждение, они за несколько дней состряпали необходимый для освобождения документ. Вскоре явился вестовой и передал тюремщику пакет, в котором находил сфабрикованная мошенниками грамота – приказ об освобождении. Когда же тюремщик показал приказ инспектору, тот сразу распознал фальшивку. По этому делу привлекли к ответственности обоих мошенников, тюремщика и Буателя. Все они показали, что зачинщиком этой авантюры был я, и меня приговорили к восьми годам содержания в кандалах.
   – О! – расстроилась Флер, сама за собою не замечая, что сочувствует преступнику, пусть и бывшему, а ведь этого не следовало бы делать. Но обаяние и сила личности Видока оказались столь сильны, что ему просто невозможно было не сопереживать.
   – В этот драматический момент, – продолжал Видок с апломбом, – на свидание ко мне пришла раскаявшаяся Франсина. О, как она рыдала! Как стремилась искупить свою вину! До сих пор помню ее заплаканные глаза, как будто это вчера случилось. Что ж! С ее помощью я и совершил свой очередной дерзкий побег из тюрьмы. Франсина принесла мне мундир тюремного инспектора. Загримировавшись и переодевшись, я миновал ничего не заподозривших охранников и вышел из Башни Святого Петра. Однако вскоре меня поймали, и я снова оказался в тюрьме. Но мысль о побеге теперь не покидала меня. Свобода манила. И вот однажды я и еще несколько заключенных были вызваны на допрос. В помещении, кроме узников, находились двое жандармов. Один охранник вышел, оставив около меня свою шинель и шляпу. Другого в это же время вызвали звонком. Я, недолго думая, быстро облачился в шинель и, напялив шляпу, схватил за руку одного из заключенных и решительно направился к двери, делая вид, что сопровождаю его в туалет. Солдаты в коридоре нас пропустили. Честно говоря, иногда на службу берут таких тупиц!
   Флер хихикнула, не в силах сдержаться.
   – Я сразу направился к Франсине, где меня – увы, увы! – уже ждали полицейские. Им надоело гоняться за мною, и они отправили меня в парижскую тюрьму Бисетр, откуда пророчили мне дорогу на каторгу в Брест. Что ж, они издевались надо мной как могли, но я-то знал, что способен перехитрить их всех. В Бисетре, куда я прибыл с партией каторжан, скованных во время пути попарно толстым железным обручем и тяжелыми ножными оковами, я познакомился с кулачным бойцом Жаком Гутелем, у которого многому научился. Я всегда старался учиться у тех, кто оказывался со мною рядом, – если, конечно, они способны были кого-то чему-то научить… В этой тюрьме мы могли свободно передвигаться по территории и заниматься своими делами. Многие получали с воли инструменты и деньги для побега. Словом, условия райские, и я бы точно нашел способ выбраться оттуда, однако в Бисетре я пробыл недолго. Вскоре нас стали готовить к отправке на каторгу. На одежде отрезали воротники, на шляпах – поля. Затем всех попарно сковали цепью, прикрепленной к общему железному пруту для двадцати шести арестантов. И мы двинулись. Пешком.
   Сезар молча покачал головой и переставил зачем-то свою чашку с места на место.
   – Через двадцать четыре дня, – продолжал Видок, – партия из пятисот каторжан прибыла в Брест, где нас одели в красные куртки, зеленые колпаки с железными бляхами и номерами, на плечах каждого выжгли клеймо ТР[6], ноги заковали в кандалы. Я пытался несколько раз бежать, но неудачно. Мне казалось, что удача отвернулась от меня, и я едва не впал в уныние. Наконец, подпилив кандалы и переодевшись в платье монахини, которая за мною ухаживала в тюремном лазарете (та еще была сестричка, все поглядывала на меня с вожделением), я бежал. В тот раз добрался до Нанта, где раздобыл крестьянскую одежду. Мне не оставалось ничего делать, как вернуться в Аррас и рассказать родителям о своих злоключениях. Мои родители, смирившиеся с тем, что пекарем я никогда не стану, поняли, что сын находится в бегах, и переправили меня к бывшему кармелитскому монаху в маленькую деревеньку. Я стал помогать монаху в богослужении и обучении детей. Вот была потеха! С этой ролью я справлялся превосходно, ни у кого даже мысли не возникало, что молодой монах – беглый каторжник. Я бы долго там оставался, но…
   – Но? – с любопытством спросила Флер.
   – На этот раз меня вновь подвела страсть к женщинам. Однажды ночью, на сеновале, меня схватили местные ревнивицы. Черт, я их понимаю, и основания у них были, но с их методами я совершенно не согласен! Меня раздели и высекли крапивой, после чего голым вытолкали на улицу. Конечно, я заболел. – Казалось, появлением в срамном виде на улице Видок даже гордится. – Через несколько дней, выздоровев, я поразмыслил немного и отправился в Роттердам. Мне надоели французские просторы, и я жаждал покоя в стране тюльпанов.
   – Покой в самом человеке, а не в стране, где он живет, – заметил Сезар.
   – Вы правы, друг мой, чертовски правы! Но человек слаб и тешит себя иллюзиями… В Голландии я нанялся матросом на капер. По морю я еще не плавал, и мне стало интересно, каково это, к тому же, обещали веселую жизнь и солидный доход. Паспорта у меня никто не требовал, поэтому я назвался Огюстом Девалем. Покой не задался. Я брал на абордаж английские торговые суда, ибо Франция в те дни находилась в состоянии войны с Англией, и за этот грабеж я получал свою долю захваченной добычи. Скопив порядочную сумму, я стал подумывать об открытии собственного дела, но в Остенде на капер нагрянула полиция. Так как у меня не было документов, мне предложили сойти на берег и подождать в участке, пока не установят мою личность. Еще чего! По дороге в участок я пытался бежать, но неудачно. Меня схватили, пригляделись повнимательнее и отправили в Тулон, где выдали одежду каторжника и заковали в ручные кандалы. Там-то у меня было полно знакомых, потому с выяснением личности не возникло никаких проблем. Увы! Я предпочел бы и дальше оставаться неизвестным, но тут мне все припомнили. За побег мне увеличили срок на три года. Я очутился среди людей, которых называют «оборотными лошадьми»; знаете, сударыня, кто это такие?
   – Эжен Франсуа, – покачал головой Сезар, – право слово, вы спрашиваете у дамы немыслимые вещи!
   – А хорошо бы знать, – со всей серьезностью сказал Видок, – ибо неведомо, как сложится жизнь этой дамы! Не пугайтесь, сударыня, я так шучу. Так вот, «оборотными лошадьми» кликали беглых и вновь пойманных преступников. Нас даже освободили от работы, чтобы исключить возможность побега. Вот она, райская жизнь, наконец-то наступила, подумал я. Не тут-то было. Содержание в Тулоне было намного хуже, чем в Бресте. Я, всегда любивший хорошо поесть, испытывал недостаток в пище, спал на досках, был прикован к скамье и страдал от жестокого обращения. Страдания мои оказались столь велики, что даже тюремщики прониклись ко мне жалостью, но увы, ни один не пожелал выпустить меня на свободу. Что ж, приходилось действовать уже проверенными способами. Чтобы меня положили в госпиталь, я притворился больным. А когда фельдшер по неосторожности оставил свой сюртук, шляпу и трость (вы теперь понимаете, мадам, сколько на свете болванов, раскидывающих одежду где ни попадя!), я, переодевшись в его платье и изменив внешность с помощью заранее приготовленного парика, благополучно бежал из тюрьмы. Однако и на этот раз далеко уйти мне не удалось.
   – Вас поймали? – предположила Флер вполне логично.
   – Поймали. А потом я снова ушел. И снова попался. И снова. Тогда-то за дерзкие побеги меня и прозвали «королем риска». Обо мне начали слагать легенды, и, признаюсь, это весьма льстило моему самолюбию. Какой только ерунды ни болтали; ну и потеха была все это выслушивать! Говорили, что я оборотень, способный проходить сквозь стены, что я в огне не горю и в воде не тону. Впрочем, имелась в этих слухах и доля правды: однажды я действительно выпрыгнул в реку из окна тюрьмы. – Видок понизил голос, как делает умелый рассказчик, желая подчеркнуть какую-либо часть своего повествования и еще сильнее зачаровать слушателей. – Сгустились сумерки, плыть было трудно. Я продрог, силы оказались на исходе, тем не менее, мне удалось выбраться на берег. И даже умудрился тогда не заболеть. В другой раз, зимой, спасаясь от полицейских, я бросился в бурную реку. Преследователи подумали, что я утонул, но удача держала мою сторону. Видите ли, самой лучшей моей возлюбленной всегда была Фортуна. О, это капризная женщина, но если ты в нее влюбился, она вполне способна ответить взаимностью… и тогда ты можешь об этом пожалеть, но поздно!
   Сезар хмыкнул, а Видок продолжал:
   – В очередной раз меня арестовали в Манте и как каторжника отправили в Париж в сопровождении жандармов, имевших при себе инструкцию: «Видок, Эжен Франсуа, заочно приговорен к смертной казни. Субъект этот чрезвычайно предприимчив и опасен». Льстило мне это чрезвычайно, но вместе с тем и беспокоило. До самого Парижа с меня не спускали глаз. Я понимал, что положение мое на этот раз очень серьезное, поэтому оставался один выход – бежать.
   – Кажется, вполне привычный выход! – заметила Флер, задыхаясь от смеха.
   – Ах, вы хохочете, мадам! Не прячьте от меня свои веселые глаза. Вот вы смеетесь, а мне тогда было не до смеха. В Париже меня бросили в тюрьму, расположенную в Луврской колокольне. В первую же ночь я бежал, перепилив решетку на окне и спустившись по веревке, сплетенной из простынь. Фортуна ласково на меня глядела, впереди были новые приключения. Я чувствовал себя непобедимым. Сначала я скрывался, переодевшись пленным австрийцем. Затем служил на пиратском судне, ходил со знаменитыми Полем и Жаном Бартом на абордаж, тонул во время бури. Затем я вновь поступил в армию, где получил чин капрала морской артиллерии. И тут судьба свела меня с членами тайного общества «Олимпийцы», в секреты которого я оказался невольно посвященным.
   – Я никогда не слышала о таком… И в газетах не читала.
   – Мало кто слышал, верно. На то оно и тайное. Это общество было организовано в Булони по образцу масонских лож. В него допускались моряки – от гардемарина до капитана корабля, а из сухопутной армии – от унтер-офицера до полковника. Членов общества связывала клятва взаимного содействия и покровительства. О политической направленности «Олимпийцев» можно было сразу догадаться по принятым ими знакам – рука с мечом в окружении облаков, внизу опрокинутый бюст Наполеона. – Видок хмыкнул столь презрительно, что по одному этому резкому звуку стало понятно, как он относится к политике. – Как ни странно, деятельность этого общества не вызывала беспокойства у властей. Но осторожный министр полиции заслал в ряды заговорщиков своего агента, который действовал весьма успешно. Именно от тайного агента, когда тот выпил лишнего, я узнал о существовании «Олимпийцев». Вскоре многие члены тайного общества были арестованы, по-видимому, по доносу этого полицейского агента. А я, хотя отказался от предложения стать осведомителем, но эта мысль запала мне в голову, ведь в то время мне уже хотелось жить более-менее честно. Вполне похвальное стремление; в те дни приключениями я был сыт уже по горло.
   – Или себя в этом убедили, – поддел его виконт.
   – Мальчик мой, вы язва. А я совершенно искренне решил встать на истинный путь. Даже выучил парочку молитв, чтобы в воскресенье ходить в церковь. Но для спокойной жизни требовалось слегка очистить совесть. Некоторое время я пробовал жить тихо, но прошлое доставало меня… впрочем, эти подробности я не стану оглашать. – Он помолчал. – Некоторые события, не слишком приятные, вынудили меня действовать. Поколебавшись, я написал письмо жандармскому полковнику, в котором сообщал о том, что мне известно, кто совершил последнее громкое ограбление. Я описал внешность преступников, и вскоре по этим приметам они были схвачены. Правда, письмо я не подписал, не стремясь к известности. Чуть позже мне стало известно о готовящемся ограблении и убийстве. На этот раз я отправился в парижскую полицейскую префектуру к шефу ее Первого отделения господину Генри (да-да, мадам, и этот человек был скотиной порядочною, но он мог мне помочь, что верно, то верно), – а ведал он тогда борьбой с уголовными преступлениями. Или, вернее, тем, что в то время называлось борьбой, потому что преступления процветали, а борьба была так себе. Генри принял меня благосклонно, но при этом заявил, что не может дать мне никаких гарантий, и сделка не состоялась.
   – И что же? Он посадил вас в тюрьму? – огорчилась Флер.
   – Довольно скоро, хотя вначале отпустил. Я вновь попал в тюрьму Бисетра, где меня приняли как признанного авторитета уголовного мира. Преступники мне подчинялись, угождали. Приятно, черт возьми, да ведь я хотел уже другого. Я снова предложил свои услуги полиции, причем при условии освобождения от каторги и отбывания срока заключения в любой тюрьме. Я отправил господину Генри послание с важными сведениями, заверив, что и в дальнейшем буду поставлять ценную информацию. Господин Генри доложил о моем предложении тогдашнему префекту полиции Паскье. Тот, поразмыслив, дал свое согласие. И для меня началась новая жизнь – знал бы я, куда она меня заведет!
   По-прежнему умиротворяюще жужжали пчелы. Теплый солнечный лоскут подполз к ногам Флер и теперь лежал у носков ее туфелек, словно уснувший котенок.
   – Меня перевели в тюрьму Форс, – продолжил Видок, – с менее строгим режимом. Там мне пришлось просидеть довольно долго: Генри желал убедиться в моей лояльности. За двадцать один месяц, которые я находился в тюрьме, полиции благодаря моим доносам удалось разоблачить и арестовать многих опасных преступников. Учитывая мои заслуги, мне организовали побег, дабы не вызвать подозрений со стороны подельников. Они проводили меня восхищенными взглядами, а я и был таков. Никто не сомневался, что я возьмусь за старое. Но со мною произошло одно из самых удивительных превращений в моей жизни; не зря меня все-таки кликали оборотнем, а? Из преследуемого и гонимого обществом преступника я стал его рьяным защитником. Своими благодетелями я справедливо считал Генри и Паскье. Тот же господин Генри руководил первыми моими шагами на поприще сыска. Узнав его получше, я проникся к нему уважением. Это был хладнокровный человек с твердым характером, к тому же очень наблюдательный, прекрасный физиономист. В уголовной среде его называли Сатаной или Злым гением – прозвища в равной степени злобные и льстивые. И он заслужил их. Прирожденный полицейский, он обладал истинным талантом сыщика, и я понял, что возводил на Генри напраслину, полагая, будто он ни на что не годен. Это большинство его служащих никуда не годились. Впрочем, встречались и достойные личности. У Генри было два верных помощника – следователь Берто и начальник тюрем Паризо. Мы не раз встречались с ними ранее, только будучи в то время по разные стороны закона.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 [18] 19 20 21 22 23

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация