А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Предсказание" (страница 34)

   Глава 57

   Шарлен Коулман, которая дежурила в родильном отделении в ту ночь, когда я появился на свет, в свои пятьдесят девять лет по-прежнему работала в той же больнице. И, несмотря на долгие годы проживания в Колорадо, не потеряла выговор уроженки штата Миссисипи. Лицо ее оставалось таким же добрым, каким было тогда, и таким же черным.
   Она набрала вес, по ее словам, исключительно из-за бесплатных сладостей, которые все годы получала от моего отца. Но, как говорит она, если ты хочешь попасть в рай, сначала ты должен пройти по жизни, и тебе требуется слой набивки, чтобы смягчить удары, которые по пути можно заполучить от судьбы.
   Редкие женщины могут сравниться с Шарлен. Она прекрасно знает свое дело, но не кичится этим. Решительна, но никем не понукает, уверена в своих моральных принципах, но никого не поучает. Любит себя, но понимает, что до совершенства ей еще далеко.
   За стол Шарлен села между мною и Лорри, напротив Панчинелло.
   – Ты родился маленьким, с красным, сморщенным личиком, но превратился в красавца, который разбивает сердца, не прикладывая к этому никаких усилий.
   К моему удивлению, его бледные щеки зарделись румянцем.
   Комплимент, несомненно, Панчинелло понравился, но он сказал:
   – Да только пользы мне это не принесло.
   – Маленький барашек, никогда не ставь под сомнение дары Божьи. Если мы не можем воспользоваться тем, что нам даровано, это наша вина, не Его. – Она несколько мгновений пристально смотрела на Панчинелло. – Я думаю, ты никогда не отдавал себе отчет в том, какой же ты красавец. Даже сейчас ты не очень-то в этом уверен.
   Он посмотрел на руку с когда-то сросшимися пальцами. Развел их, пошевелил каждым, словно разделили их только вчера и он учится использовать их по отдельности.
   – И твоя мама тоже была красоткой, – продолжила Шарлен. – Нежной, как дитя, и хрупкой.
   Оторвавшись от руки, он ухватился за безумную фантазию, придуманную его отцом.
   – Ее убил врач, потому что…
   – Ничего подобного, – прервала его Шарлен. – Ты распознаешь выдумку, когда слышишь ее, точно так же, как распознаю ее я. Притворяясь, что веришь тому, чего не было, поскольку иметь дело с фактами жизни куда как труднее, ты превращаешь всю свою жизнь в ложь. И куда тебя может привести этот путь?
   – Сюда, – признал он.
   – Когда я говорю, что твоя мама была хрупкой, речь не только о том, что она умерла в родах, что с ней и произошло, пусть врач изо всех сил пытался ее спасти. Хрупкой была и ее душа. Кто-то, похоже, ее сломал. Она много чего боялась, бедняжка, не только родов. Схватила меня за руку и не хотела отпускать, пыталась что-то рассказать мне, но боялась услышать себя.
   Я чувствовал, если бы не цепи, которые приковывали Панчинелло к кольцам на столе, и правила поведения в совещательной комнате, он потянулся бы к Шарлен, как почти что тридцать лет тому назад потянулась его мать. Он смотрел на нее, как зачарованный. На лице отражалась печаль, в глазах застыли рухнувшие мечты.
   – Хотя твоя мама умерла, – продолжала Шарлен, – она дала жизнь двум здоровеньким близнецам. Ты был поменьше, Джимми – побольше.
   Я смотрел на него, не сводящего глаз с Шарлен, и думал о том, какой иной была бы моя жизнь, если бы она, пытаясь спасти хоть одного из нас, унесла из родильного отделения его, а не меня.
   Вероятность того, что я мог прожить его жизнь, а он – мою, помогала мне увидеть и почувствовать в нем брата, но я все равно не мог открыть ему свои объятья. Он оставался для меня незнакомцем.
   – У Мэдди Ток роды тоже шли тяжело, – тем временем рассказывала Шарлен Панчинелло, – но итог их был прямо противоположным. Мэдди осталась живой, а ребенок умер. Ее последняя схватка оказалась настолько болезненной, что Мэдди лишилась чувств… и так и не узнала, что родила мертвого младенца. Я взяла крошку и положила в детскую кроватку, чтобы, придя в себя, она не увидела тельце…
   Странное дело, думая о мертворожденном младенце, я скорбел о нем, как о потерянном брате, как не смог бы скорбеть о смерти Панчинелло.
   – А потом доктор Макдональд пошел в комнату ожидания, чтобы утешить Конрада Бизо, потерявшего жену, и Руди Тока, потерявшего сына.
   В ту ночь на работу в родильном отделении вышли не все. В городе была эпидемия гриппа, и несколько человек болели. Кроме меня, принимать роды доктору Макдональду помогала только одна медсестра, Лоис Хансон. Когда Конрад Бизо начал кричать на доктора, так злобно, ругая его последними словами, мы обе подумали о близнецах, но по разным причинам. Лоис решила, что от одного только вида детей Конрад успокоится, но я только что развелась с жестоким человеком и знала, услышав крики Конрада, что его ярость добротой не успокоить, он будет бушевать, пока ярость полностью не выгорит. Поэтому я думала только о спасении детей. Лоис пошла в комнату ожидания, и Конрад убил ее, я же побежала в другую сторону, с Джимми, и спряталась.
   Ранее меня тревожило, что Панчинелло, несмотря на тот факт, что мы оба родились с синдактилией, скептически воспримет историю Шарлен, а то и с порога отметет ее. Но нет, он не просто поверил медсестре, он жадно ловил каждое ее слово.
   Возможно, думал о том, что его судьба так схожа с судьбой героя романа Александра Дюма «Двадцать лет спустя». Он – несчастный близнец, посаженный в крепость, тогда как я – узурпатор французского трона.
   – Когда я узнала, что наш добрый, милый доктор Макдональд убит, как и Лоис Хансон, – продолжила Шарлен, – я осознала, что, кроме, меня ни одна живая душа не знает о том, что ребенок Мэдди родился мертвым, а Натали Бизо родила двух мальчиков. Если бы я ничего не сделала, перед Руди и Мэдди разверзлась бы пропасть, из которой они могли бы и не выбраться. А младенца, которого я спасла, определили бы в приют или его кто-нибудь усыновил… а может, забрали родственники Конрада Бизо, такие же безумные, как и он сам. И всю жизнь люди указывали бы на него пальцем и говорили: «Это сын убийцы». Я знала, что Руди и Мэдди – хорошие, честные, добропорядочные люди, я знала, какой любовью окружат они мальчика, вот и сделала то, что сделала, и Господин Наш Иисус простит меня, если подумает, что я взяла на себя роль Бога.
   Панчинелло закрыл на полминуты глаза, переваривая сказанное медсестрой, потом посмотрел на меня:
   – А что случилась с настоящим тобой?
   Сначала я не понял вопроса, потом до меня дошло, что под «настоящим тобой» он подразумевает родившегося мертвым ребенка мамы и папы.
   – У Шарлен была большая сумка. Она завернула тельце в белую пеленку, положила в сумку и прямо из больницы отнесла своему священнику.
   – Я от рождения баптистка, – сказала Шарлен Панчинелло. – И платья для утренней церковной службы у меня наряднее, чем для субботнего вечера. Я – из семьи, в которой во славу Господа поют госпелы. Если бы мой священник сказал, что я поступила неправильно, я бы вернулась в больницу и во всем призналась. Но, если у него и были сомнения, сострадание убедило его взять мою сторону. При нашей церкви есть свое кладбище, вот мы, священник и я, нашли там местечко для ребенка Мэдди. Похоронили с молитвой, вдвоем, а годом позже я купила маленький надгробный камень. И когда душа ребенка зовет меня, я иду на могилу с цветами и рассказываю ему, какая замечательная жизнь у Джимми, который занял его место, как бы он гордился таким братом, как Джимми.
   Я побывал на кладбище с мамой и папой, и видел это надгробие, простенький гранитный прямоугольник толщиной в два дюйма. На нем выбиты слова: «ЗДЕСЬ ЛЕЖИТ РЕБЕНОК, КОТОРОГО БОГ ТАК ВОЗЛЮБИЛ, ЧТО ЗАБРАЛ К СЕБЕ ПРИ РОЖДЕНИИ».
   Может, наша свободная воля направлена не в ту сторону, может, дело в постыдной гордыне, но мы живем, убежденные, что находимся в центре событий. Редко нам удается забывать про себя, оторваться от собственных проблем и увидеть общую картину, осознать, что мир – это огромное тканое полотно, а каждый из нас – всего лишь ниточка этого полотна, однако каждая ниточка важна для того, чтобы полотно оставалось цельным.
   И когда я стоял перед этим надгробием, у меня вдруг создалось ощущение, будто огромная волна подняла меня, вознесла высоко-высоко, а потом вернула на берег с куда большим уважением к невообразимой сложности жизни, к неразрешимым загадкам окружающего нас мира.

   Глава 58

   Обжигающий холод превратил снежинки в гранулы, которые стучали по окнам, словно души жертв здешних заключенных.
   После того как Шарлен все рассказала и вернулась в коридор, Панчинелло наклонился ко мне.
   – Ты иногда задумываешься, настоящий ли ты? – в голосе слышался неподдельный интерес.
   Вопрос заставил меня занервничать. Я не понимал его смысла, встревожился, что после него разговор сложится не так, как хотелось бы, и мы не сможем перейти к просьбе, ради которой и приехали сюда.
   – Что ты хочешь этим сказать?
   – Ты не знаешь, о чем я, поскольку никогда не сомневался в том, что ты настоящий. Иногда я шагаю по улице, и создается такое впечатление, будто никто меня не видит, и я уверен, что стал невидимым. Или я просыпаюсь ночью, убежденный, за окном ничего нет, ничего, кроме темноты, вакуума, и я боюсь раздвинуть шторы и выглянуть, боюсь, что увижу абсолютную пустоту, а когда отвернусь от окна, комната тоже исчезнет, и я буду кричать, но с губ не сорвется ни звука, я останусь один, ничего не чувствуя, ничего не ощущая, ничего не видя и не слыша, мир исчез, словно никогда и не существовал, и у меня уже нет тела, которое я могу пощупать, нет сердцебиения, которое я могу слышать, однако я по-прежнему думаю, думаю, думаю о том, что я хочу и чего у меня нет, о том, что у меня есть и от чего я не могу освободиться, о том, что для других я – ничто, как и другие для меня, и нет ничего реального, кроме всех этих воспоминаний, жгущих, настырных, ненавистных воспоминаний!
   Безысходность – потеря надежды. Отчаяние – активная безысходность, зачастую выражающаяся в безрассудных действиях. Он говорил мне, что за все, чему научился, от владения всеми видами оружия до немецкого языка, от юриспруденции до норвежской грамматики, брался от отчаяния, словно впитывая в себя знания, обретал субстанцию, становился реальным. Но все равно просыпался ночью в полной уверенности, что за окном пустота.
   Он распахнул дверь в себя, и увиденное за ней вызывало жалость и вселяло ужас.
   Его слова открыли мне больше, чем он сознавал. Он показал, что после самого глубокого самоанализа, на который он был способен, ему так и не удалось увидеть в себе самого главного, он по-прежнему жил ложью. Он позиционировал себя, и мне, и себе, как человека, который сомневается в собственной реальности, а значит, и в смысле своего существования. А на самом-то деле им ставилось под сомнение существование окружающего мира, и верил он только в реальность себя самого.
   Такой подход имеет научное название – солипсизм, и даже шеф-кондитер по пирожным, каким был я, слышал о нем: согласно этой теории, доказанным можно считать только существование собственного «я», индивидуального сознания со всеми его чувствами и желаниями. И Панчинелло не дано было увидеть себя ниточкой в едином полотне. Он полагал себя вселенной, а нас всех – своими фантазиями, которые можно убивать или оставлять в живых, в зависимости от его желаний, безо всяких последствий для нас или для него.
   Такой образ мышления не начинается как безумие, но может к нему привести. Такой образ мышления начинается как выбор (это направление философии изучается в лучших университетах), и сделанный им выбор превратил его в более страшную фигуру, чем та, которой он мог стать, будучи всего лишь несчастным мальчишкой, сведенным с ума силой обстоятельств.
   И я перепугался еще больше. Мы пришли сюда, надеясь тронуть его сердце, но теперь-то мне окончательно стало ясно, что ничего у нас не получится. Потому что наши уговоры воспринимались им как бормотание призрака, увиденного во сне.
   Это был четвертый из моих пяти ужасных дней, и теперь я знал, почему он станет худшим из всех, уже пережитых мною. Нас ждал отказ, и отказ этот приговаривал нас к безмерным страданиям.
   – Зачем вы сюда пришли? – спросил он.
   Не в первый раз, когда я не находил нужных слов, Лорри приходила на помощь. Она продолжала прикидываться, будто видит в нем жертву, а не монстра.
   – Мы пришли, чтобы сказать тебе, что ты – настоящий и у тебя есть способ доказать это раз и навсегда.
   – И что же это за способ?
   – Мы хотим, чтобы ты спас жизнь нашей дочери. Ты – единственный, кто может это сделать, и это будет самым убедительным доказательством твоей реальности.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 [34] 35 36 37 38 39 40 41

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация