А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Предсказание" (страница 32)

   Глава 52

   Одиннадцатого января Лорри выписали из больницы. Какое-то время она находилась в доме моих родителей, соседнем с нашим, где ей всегда могли прийти на помощь.
   Она спала на раскладушке в примыкающей к гостиной нише, где обычно рисовала мама, а с неоконченного портрета за ней наблюдал Шалтай-Болтай, чья-то черепаха.
   К 26 января Лорри уже достаточно поправилась, чтобы угоститься праздничным обедом, какие устраивали в семье Ток.
   Обычно даже на Рождество стол так не ломился от яств. Мы засомневались, а выдержит ли он такую нагрузку. После произведенных расчетов, в которые и дети внесли свои математические познания, основанные еще не на школьных знаниях, а на жизненной практике, мы пришли к выводу: ресурс стола на пределе, и еще два длинных батона приведут к тому, что ножки подломятся.
   Пировать мы уселись ввосьмером, детям положили на стулья большие подушки.
   Никогда еще свечи не освещали наши лица таким теплым, таким ярким светом. Глядя на детей, Лорри, маму, папу и бабушку, мне казалось, что я попал в компанию ангелов.
   За супом бабушка сказала:
   – Вино напоминает мне то время, когда Спарки Андерсон откупорил бутылку «Мерло» и нашел в ней отрезанный палец.
   Дети заверещали от радости.
   – Ровена, – предупредил мой отец, – это вообще не застольная история, и она совершенно неуместна за праздничным обедом.
   – Наоборот, – возразила бабушка Ровена, – это самая что ни на есть праздничная история.
   – Нет в ней ничего праздничного, – раздраженно отрезал отец.
   Мама пришла на помощь бабушке:
   – Нет, Руди, она права. Это рождественская история. В ней есть даже олень.
   – И толстяк с седой бородой, – добавила бабушка.
   – Вы знаете, – подала голос Лорри, – я ведь так ни разу и не услышала историю о том, как Гарри Рамирес обварился до смерти.
   – Это тоже праздничная история, – заявила моя мать.
   Отец застонал.
   – Да, конечно, – согласилась бабушка. – В ней есть карлик.
   Папа вытаращился на нее.
   – Каким образом появление карлика превращает историю в праздничную?
   – Разве ты не слышал об эльфах? – удивилась бабушка.
   – Эльфы и карлики – не одно и то же.
   – А по мне одно, – ответила бабушка.
   – И по мне, – поддакнула Люси.
   – Карлики – это люди, – настаивал отец. – Эльфы – сказочные существа.
   – Сказочные существа тоже люди, – возразила бабушка, – даже если они предпочитают спать только со своими.
   – Карлика звали Крис Рингл? – спросила мама.
   – Нет, дорогая Мэдди, Крис Прингл, – поправила ее бабушка. – С «П» в начале.
   – Если в истории есть карлик, по мне, она тоже праздничная, – высказала свое мнение Лорри.
   – Это безумие, – вырвалось у отца.
   Мама похлопала его по плечу:
   – Ну что ты так разнервничался, дорогой.
   – Итак, – начала бабушка, – Спарки Андерсон платит восемнадцать долларов за бутылку «Мерло», а в те дни на такие деньги можно было купить гораздо больше, чем сегодня.
   – Все так подорожало, – вздохнула мама.
   – Особенно если хочется купить что-то с отрезанным пальцем внутри, – уточнила Лорри.
   До следующего из пяти ужасных дней оставалось десять месяцев, и казалось, что эта ночь, со звоном бокалов, напоенная ароматом жареной индейки, будет длиться вечно.

   Часть 5
   Ты умыл руки, как Понтий Пилат

   Глава 53

   Федеральная тюрьма строгого режима «Скалистые горы» расположена в девяти милях от Денвера. Стоит на холме, у которого срезали вершину, а по склонам вырубили все деревья. Вокруг сплошные леса, но окружающая тюрьму территория растительности лишена, так что тому, кто пытается сбежать из тюрьмы или подойти к ней, негде укрыться ни от лучей прожекторов, ни от часовых на сторожевых вышках.
   Никому еще не удавалось сбежать из «Скалистых гор». Заключенные покидали тюрьму или отсидев положенное, или мертвыми.
   В высоких каменных стенах виднеются забранные решетками окошки, слишком маленькие, чтобы в них мог протиснуться взрослый человек.
   Над главными воротами, которые ведут на обнесенную стеной автомобильную стоянку, в камне выбиты слова: «ИСТИНА * ЗАКОН * СПРАВЕДЛИВОСТЬ * НАКАЗАНИЕ». Судя по внешнему виду тюрьмы и по контингенту закоренелых преступников, которые сидят в ней, можно сделать вывод, что слову «раскаяние» в этом ряду места нет.
   В ту пятницу, 26 ноября, четвертый из моих пяти ужасных дней, серое небо, что давило на тюрьму, выглядело таким же унылым, как будущее здешних заключенных. Ледяной ветер пробирал до костей.
   Прежде чем мы миновали ворота и попали на огороженную стоянку, нам троим пришлось выйти из «Эксплорера». Двое охранников быстро, но тщательно обыскали автомобиль, заглянули под днище. Искали прежде всего чемоданчики-бомбы и гранатометы.
   – Я боюсь, – призналась Лорри.
   – Тебе необязательно идти с нами, – ответил я.
   – Обязательно, – возразила она. – Слишком многое поставлено на карту.
   Получив разрешение заехать на стоянку, мы остановились как можно ближе к двери, ведущей в здание тюрьмы. Хотелось до минимума сократить прогулку на обжигающем ветру.
   Сотрудники пользовались теплым подземным гаражом. Стоянка обслуживала только посетителей.
   Накануне Дня благодарения их вроде бы должно было быть много. Однако на каждый автомобиль приходилось девять пустых ячеек.
   Учитывая, что заключенных привозили сюда из всех западных штатов, возможно, ко многим родственники не имели возможности приезжать регулярно: слишком далеко. А может, плевать хотели на заблудшую овцу в своем стаде.
   Впрочем, в тюрьме сидели и те, кто убил свою семью, а потому не мог ожидать приезда жены или детей.
   Даже в наше сентиментальное время я не мог сочувствовать этим одиноким мужчинам, сидевшим в камерах и с тяжелым сердцем наблюдающим, как птицы летят по небу, куда им только вздумается. Я никогда не понимал стремление Голливуда романтизировать преступников и тюремную жизнь. А кроме того, у большинства этих парней был телевизор, они подписывались на «Хастлер» и имели доступ к любым наркотикам.
   За дверью, в коротком коридоре, где дежурили три охранника, один с помповым ружьем, мы назвали свои имена, показали удостоверения личности с фотографиями и расписались в регистрационном журнале. Прошли через рамку металлоискателя, нас проверили и на флюороскопе. При этом мы находились под постоянным наблюдением видеокамер, смонтированных под потолком.
   Симпатичная немецкая овчарка, натасканная на наркотики, лежала у ног своего инструктора, положив морду на переднюю лапу. Собака подняла голову, принюхалась, глядя на нас, зевнула.
   Наш запас аспирина и средств для понижения кислотности в желудке не заставил ее вскочить на все четыре лапы, ощетиниться, зарычать. Мне оставалось только гадать, как отреагирует эта немецкая овчарка на посетителя, который явится с прописанными ему врачом таблетками «прозака»[65].
   В конце коридора нас внимательно рассмотрела еще одна камера. Потом охранник открыл дверь, чтобы пропустить нас в «предбанник».
   Поскольку наш визит организовывал Хью Фостер и из-за необычности нашего дела, нас принимали, как дорогих гостей. Заместитель начальника тюрьмы, в сопровождении вооруженного охранника, из «предбанника» провел нас к лифту, мы поднялись на два этажа, прошли по лабиринту коридоров, дважды останавливаясь перед запертыми решетчатыми дверьми. Они открывались лишь после того, как заместитель начальника тюрьмы прикладывал правую руку к настенной пластине сканнера. У совещательной комнаты нас попросили снять пальто и повесить их на вешалку. Мы прочитали список «ПРАВИЛ ПОВЕДЕНИЯ», который, забранный в рамку, висел рядом с дверью.
   Мы с Лорри вошли в еще пустовавшую совещательную комнату, размером примерно двадцать на пятнадцать футов, с серым полом, серыми стенами и флуоресцентными лампами под низким потолком.
   Серый свет дня практически не проникал в забранные толстыми решетками два маленьких окна.
   Середину комнаты занимал длинный, в восемь футов, прямоугольный стол. У дальнего торца стоял один стул, вокруг ближнего – четыре.
   На одиноком стуле сидел Панчинелло Бизо, который еще не знал, что может или спасти нашу семью от трагедии, или приговорить к невыносимым страданиям.

   Глава 54

   Руки Панчинелло были прикованы к кольцам, вваренным в стол. Длина цепей позволяла Панчинелло встать и размять ноги, топчась на месте, но обойти стол он не мог. Каждая ножка стола двумя болтами крепилась к полу.
   Обычно посетители разговаривают с заключенными через переговорное устройство, находясь по разные стороны стеклянной перегородки. Причем несколько человек, рассредоточившись вдоль перегородки, беседуют одновременно. Совещательные комнаты используют адвокаты, если разговор с клиентом не предназначен для чужих ушей.
   Мы попросили устроить нам встречу с Панчинелло в такой вот комнате не потому, что хотели сказать ему что-то конфиденциальное. Просто чувствовали, что в более доверительной атмосфере у нас больше шансов убедить его откликнуться на нашу просьбу.
   Но давящая атмосфера совещательной комнаты определенно не способствовала тому, чтобы человек с закаменевшим сердцем сподобился на доброе дело.
   Оставшись в коридоре, охранник, сопровождавший нас, теперь закрыл дверь, через которую мы только что вошли.
   Охранник, приведший Панчинелло, вышел через другую дверь в соседнюю комнату. Встал у окошка в двери. Он ничего не слышал, но все видел.
   Мы остались наедине с человеком, который убил бы нас более девяти лет тому назад, если бы мы предоставили ему такую возможность, которого приговорили к пожизненному заключению, в том числе и благодаря нашим показаниям.
   Учитывая большую вероятность того, что наше появление он встретит враждебно, я очень сожалел, что правила этой тюрьмы не разрешали взять с собой сладкую выпечку.
   Девять лет, проведенные за решеткой, практически не отразились на Панчинелло. Разве что прическа не была такой же модной, как девятью годами раньше, когда он взорвал городскую площадь. Он оставался все тем же зеленоглазым красавчиком.
   И улыбка кинозвезды казалась искренней. Сверкающие зеленые глаза с интересом смотрели на нас.
   Едва мы сели за стол у нашего края стола, он помахал нам пальцами правой руки, как обычно здороваются со знакомыми бабушки в скверике.
   – Ты хорошо выглядишь, – заметил я.
   – Я и чувствую себя хорошо.
   – Трудно поверить, что прошло девять лет.
   – Может, вам трудно. Мне кажется, что прошло столетие.
   Мне не очень-то верилось, что он не затаил на нас обиду. В конце концов, он был Бизо, а эта семейка ненавидела всех и вся. И тем не менее враждебности в его голосе я не находил.
   – Да, как я понимаю, у тебя тут много свободного времени.
   – Я использовал его с толком. Заочно закончил юридическую школу, защитил диплом. Разумеется, как преступника, меня никогда не примут в коллегию адвокатов.
   – Диплом юриста. Это впечатляет.
   – Я подавал кассационные жалобы как на свой приговор, так и на приговоры, вынесенные другим заключенным. Вы не поверите, узнав, как много осужденных невиновны в преступлениях, которые на них повесили.
   – Они все невиновны? – высказала догадку Лорри.
   – Почти все, да, – ответил он безо всякой иронии. – Временами трудно не впасть в отчаяние, понимая, сколь несправедливо общество, в котором мы живем.
   – Пирог есть всегда, – вырвалось у меня, прежде чем я понял, что Панчинелло, который никогда не слышал любимой присказки моего отца, может подумать, что у меня не все в порядке с головой.
   Панчинелло, однако, воспринял мои слова иначе.
   – Да, я люблю пироги, но справедливость ставлю выше. Помимо защиты диплома, я научился свободно говорить на немецком, потому что немецкий – язык справедливости.
   – Это почему немецкий – язык справедливости? – удивилась Лорри.
   – Честно говоря, не знаю. Слышал, как актер произнес эту фразу в старом фильме о Второй мировой войне, – он что-то сказал Лорри на незнакомом мне языке, вероятно на немецком, потом перевел: – Этим утром ты прекрасна.
   – Ты всегда знал, как угодить девушке.
   Он улыбнулся Лорри, подмигнул.
   – Я также научился свободно говорить на шведском и норвежском.
   – Я не знаю ни одного человека, который бы изучал шведский или норвежский, – заметила Лорри.
   – Видишь ли, я подумал, что, принимая Нобелевскую премию, следует обратиться к членам комитета на их родном языке.
   – И в какой категории будет эта Нобелевская премия? – полюбопытствовал я.
   – Я еще не решил. Может, премия мира, может, по литературе.
   – Честолюбие – это хорошо, – одобрила Лорри.
   – Я пишу роман. Половина из тех, кто сидит здесь, говорят, что пишут роман, но я действительно пишу.
   – Я думал о том, чтобы написать что-то документальное, – поделился я с ним своими мыслями, – автобиографичное.
   – Я сейчас на тридцать второй главе, – мои планы Панчинелло не интересовали. – Мой герой только что узнал, насколько злобен этот воздушный гимнаст, – он что-то произнес, возможно, на норвежском или шведском, потом перевел: – Скромность, с которой я принимаю эту награду, эквивалентна мудрости вашего решения вручить ее мне.
   – Они расплачутся, – предрекла Лорри.
   И пусть я не сомневался в безумстве Панчинелло, его достижения произвели на меня впечатление.
   – Защитить диплом по юриспруденции, выучить немецкий, норвежский и шведский, начать писать роман… мне бы на это потребовалось гораздо больше девяти лет.
   – Секрет в том, что я могу разумно использовать большую часть моего времени и концентрироваться на главном, не отвлекаясь на яйца.
   Я понимал, что рано или поздно нам придется коснуться этой темы.
   – Мне очень жаль, что все так вышло, но ты не оставил мне выбора.
   Он небрежно взмахнул рукой, словно потеря мужского хозяйства особого значения не имела.
   – Не будем никого винить. Что сделано, то сделано. Я не живу в прошлом. Я живу ради будущего.
   – В холодные дни я хромаю, – признался я.
   Он погрозил мне пальцем, звякнув цепью, которая пристегивала руку к кольцу на столе.
   – Нечего хныкать. Ты тоже не оставил мне выбора.
   – Полагаю, это правда.
   – Я хочу сказать, если мы будем меряться виной, то главный козырь у меня. Ты убил моего отца.
   – Если бы только твоего, – вздохнул я.
   – И ты не назвал своего первого сына в его честь, как обещал. Энни, Люси, Энди, никакого Конрада.
   Холодок пробегал у меня по спине, когда он перечислял имена наших детей.
   – Откуда ты знаешь, как их зовут?
   – Прочитал в газетах в прошлом году, после всей этой суеты.
   – Под суетой ты подразумеваешь его попытку убить нас и похитить Энди? – спросила Лорри.
   – Расслабься, расслабься, – Панчинелло лучезарно улыбнулся. – Нам тут делить нечего. Иногда с ним было трудно.
   – Может, «трудно» – это мягко сказано? – спросила Лорри.
   – Пусть будет трудно. Кому знать об этом лучше меня? Может, вы помните, но девять лет тому назад, в подвале под банком, когда всем еще было весело и хорошо, я сказал вам, что у меня было холодное, лишенное любви детство.
   – Сказал, – кивнул я. – Именно так ты и сказал.
   – Он пытался быть мне хорошим отцом, но не было в нем родительских чувств. Вы знаете, что за все годы, которые я здесь провел, он ни разу не прислал мне ни рождественской открытки, ни денег на сладости?
   – Это плохо, – и я действительно, пусть и немного, посочувствовал ему.
   – Но, разумеется, вы приехали сюда не для того, чтобы мы могли рассказать друг другу, каким он был мерзавцем.
   – Если уж на то пошло… – начал я.
   Он поднял руку, останавливая меня.
   – Прежде чем вы скажете, зачем приехали, давайте обговорим условия.
   – Какие условия? – спросила Лорри.
   – Вероятно, вам нужно от меня что-то важное. Вы бы не приехали сюда, чтобы извиниться за то, что кастрировали меня, хотя я был бы вам признателен, если бы приехали. Если вы хотите что-то от меня получить, я имею право на компенсацию.
   – Может, тебе лучше сначала узнать, что нужно нам? – возразил я.
   – Нет, сначала я бы хотел поговорить о компенсации, – Панчинелло покачал головой. – А потом, если я сочту, что отдаю больше, чем получаю, мы сможем пересмотреть условия сделки.
   – Хорошо, – кивнула Лорри.
   – Прежде всего, я хочу ежегодно получать две поздравительные открытки, девятого августа, с днем рождения, и к Рождеству. Здесь многие парни изредка получают открытки, а я – никогда.
   – Две открытки каждый год, – согласился я.
   – И не какие-нибудь дешевки или с надписями, которые вроде бы забавные, а на самом деле злобные, – уточнил он. – Что-нибудь от «Холмарка»[66], с душевным стихотворением.
   – «Холмарк», – согласился я.
   – Библиотека здесь плохонькая, и мы можем получать книги только от издателя или из магазина, но не от частных лиц, – объяснил он. – Я бы очень хотел, чтобы вы договорились с каким-нибудь магазином. Пусть присылают мне каждый новый роман Констанс Хаммерсмит. В формате покетбук[67].
   – Я знаю эти книги, – кивнул я. – Она пишет о детективе, страдающем неврофиброматозом. Он мотается по Сан-Франциско в плаще с капюшоном.
   – Это знаменитые книги! – воскликнул он, довольный тем, что мы разделяем его литературные пристрастия. – Он похож на Человека-слона, и никто никогда его не любил. Над ним смеются, он – изгой, ему бы плюнуть на всех, но он не может. Помогает людям, попавшим в беду, когда ни от кого другого ждать помощи уже не приходится.
   – Она пишет по два романа в год, – сказал я. – Ты будешь получать их сразу после публикации покетбуков.
   – И последнее… мне разрешено иметь денежный счет. Мне нужно немного денег на сладости, жевательную резинку, чипсы.
   Каким же жалким он оказался монстром.
   – Деньги – не проблема, – заверила его Лорри.
   – Много мне не нужно. Долларов пятьдесят в месяц… даже сорок. И не на всю жизнь, но на достаточно длительный срок. Без денег здесь адская жизнь.
   – Когда мы объясним, почему мы здесь, ты поймешь, что мы не сможем дать тебе денег, – сказал я. – Но я уверен, что мы найдем человека или благотворительный фонд, который будет каждый месяц посылать тебе эти пятьдесят долларов, если ты будешь держать язык за зубами.
   Он просиял.
   – Как мне это нравится! Читая Констанс Хаммерсмит, самое оно – жевать шоколадный батончик.
   Уродливый, скрывающий лицо под капюшоном детектив обожал шоколад. И любил играть на клавесине.
   – Клавесин мы тебе передать не сможем, – предупредил я.
   – Ничего страшного. Музыкального таланта у меня все равно нет. Только то, о чем мы договорились… я сразу почувствую разницу. Жизнь тут такая… слишком много ограничений, так мало радостей. И они относятся ко мне так, будто я убил тысячу людей.
   – Нескольких ты убил, – напомнила ему Лорри.
   – Но не тысячу. И колокольня, которая упала на старушку. Я же не собирался ее убивать. Наказание должно соответствовать масштабу преступления. – Тут Панчинелло наклонился вперед, положил скованные руки на стол. – Ладно, хватит об этом. Теперь мне не терпится узнать, что привело вас сюда?
   – Синдактилия, – ответил я.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 [32] 33 34 35 36 37 38 39 40 41

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация