А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Легенды о самураях. Традиции Старой Японии" (страница 33)

   Пожалуйста, поразмыслите над этим хорошенько. Если вы однажды познакомитесь с природой неиспорченной души, с того времени и далее вы станете немедленно ощущать малейшие наклонности к дурному или себялюбие. А почему? Потому что душа от природы светится. Когда человек хоть раз понял, что такое идеал, он ни за что не согласится принять то, что не является идеальным. Но если после обретения этого знания он снова станет держаться на расстоянии от своей чистой от природы души и постепенно забывать отличать, что есть истина, он снова оказывается в потемках и больше уже не может отличить поддельные деньги от настоящих. Прошу вас, будьте осторожны! Если человек приобретет дурные привычки, он больше не способен чувствовать разницу между благими порывами своей врожденной души и дурными порывами своей испорченной души. С такой погруженной во мрак душой в качестве отправной точки он не в состоянии воплотить в жизнь ни одного из своих намерений, и ему приходится лишь пожимать плечами, вздыхая снова и снова. Такого человека действительно стоит пожалеть! Затем он теряет всякую уверенность в своих силах до такой степени, что хотя ему было бы лучше придержать язык и ничего не говорить, если он попадает в малейшую неприятность или беду, он идет и признается в дефектности своей души первому встречному. Что за жалкий удел для человека! По этой причине я прошу вас основательно изучить настоящее серебро души, чтобы вы не могли ошибиться и принять фальшивую монету за настоящую. Хотелось бы мне, чтобы ни я, ни вы за всю свою жизнь никогда не сворачивали с пути истинных принципов.
   Я расскажу вам в связи с этим занимательную историю, если вы соблаговолите меня выслушать.
   Давным-давно, когда осенние ночи стали прохладными, несколько зажиточных купцов собрались вместе, чтобы побеседовать, и, подготовив себе коробки с едой и фляжки с вином, отправились в храм в горах, где жил приветливый настоятель, чтобы услышать призывной рев самца оленя. С этим намерением они обратились к настоятелю и сняли гостевые комнаты[119] в монастыре. И пока они ждали, чтобы услышать, как ревет олень, некоторые из собравшихся принялись слагать стихи. Один писал стихи в подражание китайской поэзии, другой писал хайку – стихотворение, состоящее из семнадцати слогов. И пока чарка с вином ходила по кругу, наступил час заката, но ни один олень не издал ни звука. Наступил восьмой час ночи, затем десятый, а оленя все так и не было слышно.
   – Что бы это могло значить? – спросил один. – Олень определенно должен был бы уже издавать свой трубный рев.
   Но, несмотря на их ожидания, олень молчал. В конце концов друзей разморило, им наскучило писать песни и слагать стихи, они начали позевывать и перестали пустословить о несчастьях и жизненных невзгодах. А когда все замолкли, один из них, мужчина лет пятидесяти, прервав круг винной чарки, сказал:
   – Благодаря вам, господа, мы провели этот вечер за очень приятной беседой. Однако мои домашние, должно быть, волнуются, и поэтому я подумываю, что нам следует прекратить пить.
   – Почему это? – спросили остальные.
   – Ну, я вам расскажу. Вы знаете, что мой единственный сын в этом году будет отмечать свой двадцать второй день рождения. А к тому же у него ветер в голове. Когда я бываю дома, он с угрюмым видом помогает мне в лавке, но, как только я исчезаю у него из виду, он поднимает паруса и мчится в какую-нибудь дурную компанию. Хотя наши родственники и свойственники всегда ругают его, но их слова влетают ему в одно ухо и вылетают из другого. Когда я думаю, что мне придется оставить все свое имущество такому парню, у меня просто сердце сжимается. Хотя благодаря всем тем, от кого я унаследовал свое добро, пока я не испытываю ни в чем нужды, но все равно, стоит мне подумать о своем сыне, как я обливаюсь кровавыми слезами день и ночь.
   И когда тот закончил рассказ с тяжким вздохом, мужчина лет сорока пяти возразил ему:
   – Нет, нет, хотя вы и носитесь со своими несчастьями, ваш сын всего лишь сумасброд. Это не причина для столь большой печали. Я расскажу вам совсем иную историю. В последние годы мои лавочники ввергли меня в долги: считая, что пятьдесят или семьдесят серебряных монет – это пустяки, они подделывали бухгалтерские книги. Подумать только! А я-то держал этих мошенников с тех пор, когда они были несмышлеными детишками, неспособными самостоятельно высморкать нос, а теперь, как только стали приносить хоть какую-то пользу в лавке, они начали делать долги и не приносят никакой пользы своему хозяину. Вы же тратите деньги только на своего собственного сына.
   Тогда другой господин сказал:
   – Ну, я думаю, что тратить деньги на работников в своей лавке – не такое уж тяжелое испытание. Вот я в последнее время попал в очень неприятное положение. Не могу получить ни монеты со своих клиентов. Один должен мне пятнадцать монет, другой – двадцать пять. Действительно, этого хватит, чтобы человек чувствовал себя так, словно у него сердце разрывается.
   Когда он закончил говорить, пожилой господин, сидевший напротив него, поигрывая веером, сказал:
   – Несомненно, господа, ваши жалобы небезосновательны. И все-таки, когда твои родственники или друзья постоянно просят у тебя хоть немного денег или оплаты счетов, когда у тебя полным-полно прихлебателей, которые зависят только от тебя, этот случай гораздо хуже. Вот в каком я нахожусь положении, господа.
   Но не успел пожилой господин произнести эти слова, как его сосед воскликнул:
   – Нет, нет, вы все, господа, живете в роскоши, по сравнению со мной. Пожалуйста, выслушайте, что мне приходится переносить. Моя жена и моя мать никак не могут поладить между собой. Целыми днями они, словно два барана, бодают друг друга. В доме просто невыносимо находиться, словно он полон дыма. Я часто подумываю, что лучше будет отправить мою жену назад в ее деревню, но вспоминаю о двух наших малолетних детках. Если вмешиваюсь и принимаю сторону жены, моя мать обижается. Если я браню жену, то мать говорит, что я обращаюсь с женой так жестоко, потому что она – не моя плоть и кровь, и за это меня ненавидит. Все эти неприятности и тревоги не поддаются описанию. Хотелось бы мне, чтобы между ними была стена.
   И так они говорили хором, каждый описывал свои неприятности. В конце концов один из собравшихся господ, опомнившись, заметил:
   – Ну, господа, олень определенно должен был реветь, но мы были так поглощены нашим разговором, что теперь не узнаем, ревел олень или нет, – ведь мы могли его просто не услышать.
   С этими словами он раздвинул фусума веранды-энгава, выглянул наружу и – о чудо! Огромный самец оленя совершенно безмолвно стоял перед садом.
   – Эй! – сказал человек оленю. – В чем дело? Раз ты все это время был здесь, почему не ревел?
   Тогда олень отвечал с невинным видом:
   – О, я пришел сюда, чтобы послушать ваши горестные жалобы, господа.
   Ну, разве не смешно?
   Старики и юноши, мужчины и женщины, богатые и бедные не прекращают ворчать и жаловаться с утра до ночи. Все это – результат душевного нездоровья. Короче говоря, из эгоистических устремлений они способны на любой дурной поступок, чтобы достичь невозможного. Это привносит в мир всевозможные неприятности и требует наказания. Если вам когда-то была дана совершенная душа, то, зная, что невозможное – невозможно, и осознавая, что трудное – трудно, вы избавите себя от излишнего беспокойства. Что говорит «Лунь юй»?[120] Мудрец, независимо от того, предназначено ли ему судьбой быть среди богатых или среди бедных, находиться среди варваров или пребывать в печали, понимает свое положение инстинктивно. Если люди не понимают этого, они думают, что причины боли и удовольствия заключаются в теле. Игнорируя свою душу, они безоглядно гонятся за телесными удобствами и погружаются в расточительность, что заканчивается скупостью. Вместо удовольствий, они сталкиваются с душевными страданиями и проводят свою жизнь в слезах и стенаниях. Так или иначе, но все в этом мире зависит от души. Я умоляю каждого из вас обратить внимание на то, что слезы – это не ваш удел.

   ПРИЛОЖЕНИЯ

   ПРИЛОЖЕНИЕ А
   Отчет об обряде харакири (из древнего японского свитка)

   Сэппуку (харaкири) – это способ самоубийства, принятый в самурайской среде, в случае если нет альтернативы смерти. Некоторые таким образом совершают самоубийство по собственной воле без принуждения; другим же, совершившим какого-либо рода преступление, ставящее их за границы привилегий самурайского сословия, положить конец своей жизни приказывают вышестоящие. Излишне говорить, что абсолютно необходимо, чтобы приговоренный, свидетели и помощники-секунданты (кайсяку, или кайсякунин), принимающие участие в обряде, должны знать все церемонии, которые необходимо соблюдать. В древние времена некий даймё пригласил несколько человек, сведущих в разнообразных церемониях, чтобы они объяснили ему многочисленные ритуалы, соблюдаемые официальным свидетелем, который осматривает голову и удостоверяет правильность проведения обряда и т. д., а также обучили его всем церемониям, соблюдаемым при совершении самоубийства. Затем он показал все эти ритуалы своему сыну и всем своим вассалам. Другой человек сказал, что, поскольку церемонии, которые должны осуществляться приговоренным, свидетелями и кайсяку, очень важны, люди должны ознакомиться со столь ужасными вещами для того, чтобы тогда, когда наступит время принимать в них участие, их нельзя было бы застать врасплох.
   Свидетели наблюдают за совершением самоубийства и удостоверяют смерть. В качестве кайсяку приглашаются люди, выдающиеся в военном искусстве. В древние времена подобные церемонии обычно держали в памяти, но сегодня модно быть в неведении о таких вещах, и, если в редких случаях преступник передается под надзор даймё, чтобы он мог совершить харакири, во время приведения приговора в исполнение часто обнаруживается, что среди вассалов князя нет ни одного человека достаточно компетентного, чтобы быть кайсяку. В этом случае, чтобы отрубить преступнику голову, спешно привлекают человека из другой провинции, и с того дня он берет себе новое имя и становится вассалом князя, либо это дело доверяют представителю среднего или низшего сословия, преодолевая, таким образом, затруднение. Непростительным нарушением приличий считается, если кайсяку, который является офицером высокого ранга – моногасира (капитан), совершит какую-либо ошибку (например, не сумеет отрубить голову одним ударом меча) в присутствии правительственных свидетелей. Поэтому к делу нужно привлечь умелого человека, и, чтобы скрыть отсутствие мужественности у своих людей, князь лично должен провести церемонию наисовершеннейшим образом. Каждый самурай должен уметь отрубить человеку голову, следовательно, призвать чужака, чтобы тот был кайсяку, – значит навлечь на себя обвинение в незнании положений воинского искусства, а это горькое унижение. Однако молодые люди, доверяя своему юношескому пылу, склонны к небрежности и обречены на ошибку. Есть люди, которые не лишены мастерства в привычной обстановке, но теряют присутствие духа на людях и не могут быть оценены по достоинству. Следовательно, поскольку церемония харакири встречается не так уж и часто, тем более важно, чтобы люди, которых призывают быть либо главным действующим лицом, либо кайсяку, либо свидетелями при харакири, постоянно совершенствовали свое мастерство владения мечом и знали все ритуалы, чтобы, когда придет время, не потерять присутствие духа.
   Судя по одному авторитетному источнику, высшая мера наказания может подразделяться на два вида – обезглавливание и удушение. Церемония харакири была добавлена на случай, если к смерти приговаривают человека, принадлежащего к воинскому сословию. Впервые этот обычай был введен в дни династии Асикага.[121] В то время страна пребывала в состоянии крайней неразберихи, и находились люди, которые хотя и воевали, но не были виновны в государственной измене или в неверности своим феодальным господам, а, например, случайно во время военных действий попадали в плен. Считать таких, как они, людей преступниками и отрубать им головы было невыносимо жестоко, соответственно прибегали к церемониальному обычаю совершения самоубийства путем взрезания себе живота, чтобы успокоить дух усопшего. Когда возникала необходимость приговорить к смерти человека, который виновен в недостойном самурая поступке, во время приведения приговора в исполнение свидетелей отправляли в дом, а преступник, помывшись и надев чистую одежду, в соответствии с указаниями своих господ кончал жизнь самоубийством, но не лишался звания самурая. Это закон, которому, как считалось, люди должны быть поистине благодарны.

   О подготовке места для совершения харакири В древние времена церемония харакири обычно происходила в храме. В третьем году периода Канъэй (1626 г.) некому человеку, уличенному в измене, было приказано вспороть себе живот на 14-й день 1-й луны в храме Китидзёдзи в районе Комагомэ, в Эдо. Восемнадцать лет спустя вассал одного даймё завязал ссору с матросом, служившим на корабле, курсирующем по Осакскому побережью, и убил этого матроса. Расследование данного случая было проведено губернатором Осаки, вассалу было приказано совершить харакири на 20-й день 6-й луны в храме Сокусандзи в Осаке.
   В период Сёхо (середина XVII в.) некий человек, виновный в неблаговидном проступке, совершил харакири в храме Симпукудзи на улице Кодзимати в Эдо. На 4-й день 5-й луны 2-го года периода Мэйреки (1656 г.) некий человек, отомстив за смерть мужа своей двоюродной сестры в местечке Симидзуданэ на улице Кодзи, вспорол себе живот в храме Хонсэйдзи. На 26-й день 6-й луны 8-го года периода Эмпо (1680 г.), на кладбищенских торжествах в честь годовщины смерти Гэнъюина Самы, бывшего сёгуна, Найто Идзуми-но Ками, затаив ненависть к Нагаи Синано-но Ками, убил его одним ударом короткого меча в главном зале храма Дзодзёдзи (место захоронения сёгунов в Эдо). Идзуми-но Ками был арестован присутствующими офицерами и на следующий день совершил харакири в Киридоси, в храме Сэйрюйдзи.
   В современные времена эта церемония совершается ночью либо в покоях, либо в саду даймё, под ответственность которого передан приговоренный. Будет ли она проходить в покоях или в саду, зависит от ранга приговоренного к харакири. Даймё и хатамото,[122] само собой разумеется, и придворные сёгуна высокого ранга вспарывали себе живот в покоях, придворным же низшего ранга это предписано делать в саду. В случае феодальных вассалов, в соответствии с рангом их семей, тем, кто чином выше моногасира (капитана), несущих жезл,[123] следовало совершать харакири в покоях, всем остальным – в саду. Если, когда наступал момент, люди, участвующие в церемонии, хоть немного сомневались в отношении точных правил, которым надлежит следовать, им нужно было расспросить об этом тех, кто знал, и уладить эту проблему. В начале XVIII века, в период Гэнроку, Асано Такуми-но Ками[124] вспорол себе живот в усадьбе даймё по имени Та-мура. Поскольку все происходило в спешке и неожиданно, сад был застелен татами, а поверх этих толстых циновок положили покрытие, и все произошло там, но нашлись люди, которые говорили, что неправильно обходиться с даймё так, словно он был обыкновенным самураем. Но говорят, что в давние времена существовал обычай, согласно которому церемония имела место на кожаном покрытии, развернутом в саду. Надлежащее место в саду для харакири находится внутри ограды из штакетника, связанного вместе, поэтому те, кто были знакомы лишь с одной формой церемонии, не вправе осуждать Тамуру в том, что он поступил неподобающе.
   Если, однако, целью было сохранить дом от осквернения кровью, то обвинения в злом умысле вполне можно было выдвигать, ведь надлежащей подготовке места придается большое значение.
   В старину существовал обычай, что для влиятельных персон огороженное штакетником место должно быть площадью в тридцать шесть футов. Один вход делался с юга, а другой – с севера; южный вход назывался сюгиёмон («дверь упражнения в добродетели»); тот, что находился на севере, назывался унбанмон («дверь теплой чаши»). Два татами с белой обшивкой клали в форме молота, один под прямым углом к другому, поверх того татами, который располагался вдоль, клали шесть футов белого шелка шириной четыре фута. По всем четырем углам воздвигались шесты для занавесей. Перед двумя татами воздвигались ворота высотой около восьми футов и шириной около шести из тонкого бамбука, обернутого в белый[125] шелк. По четырем углам вешали белые занавеси, шириной четыре фута, а также четыре стяга, длиной шесть футов, с надписями четырех цитат из священных книг. Говорят, что эти стяги сразу же после церемонии уносили к могиле. В темное время суток по обе стороны двух татами ставили два фонаря. Свечи на блюдцах устанавливали на бамбуковые подставки высотой четыре фута, завернутые в белый шелк. Человек, которому предстояло взрезать себе живот, войдя в огороженное штакетником пространство через северный вход, занимал свое место на белом шелке, постланном поверх татами, лицом на север. Однако некоторые говорили, что ему следует садиться лицом на запад. В этом случае место для харакири должно быть подготовлено соответствующим образом. Секунданты-кайсяку входили в огороженное пространство через южный вход одновременно с главным действующим лицом, входящим через северный, и занимали свои места на татами, положенном поперек.
   В наше время, когда харакири совершается в усадьбе ясики, для этой цели готовится временное место либо в саду, либо в каком-либо свободном помещении. Но если преступнику следует умереть в день, когда его передают под надзор даймё, или на следующий день, церемония, происходящая слишком быстро, проводится в гостиной. И все-таки, если есть хоть какое-то время от момента передачи заключенного под надзор даймё до приведения приговора в исполнение, лучше, чтобы церемония происходила в подходящей комнате в доме, нежели в месте, специально подготовленном для этой цели. Если прослышат, что из страха осквернения дома кто-то специально приготовил место для харакири, ему это будет поставлено в вину. Определенно не может быть никакого осквернения дому воина, которому приказали сослужить последнюю службу самураю, принимающему смерть от харакири.
   Убить врага, к которому он питает ненависть, а затем убить себя – вот путь благородного самурая. Считать место, где он вспорол себе живот, оскверненным – просто вздор. В начале XVIII столетия семнадцать подданных Асано Такуми-но Ками совершили харакири в саду дворца Сироканэ в Эдо. Когда все было кончено, слуги в усадьбе позвали монахов секты сюгэндзя[126] для «очищения» места, но когда хозяин усадьбы услышал это, то приказал оставить все как было, ведь нет нужды очищать место, где верные самураи наложили на себя руки. Но говорят, что в других местах, куда были препровождены остальные вассалы Такуми-но Ками, места казни подвергались очищению. Однако современники восхваляли Кумамото Ко (князя провинции Хиго), которому принадлежала усадьба Сироканэ. Считать смерть в бою или от харакири осквернением – результат дурного воспитания. Имейте это в виду! В современные времена место для харакири должно быть во всех случаях площадью в восемнадцать футов. В центре отводится место для сидения, и приговоренному велят садиться лицом к свидетелям. Иногда его усаживают сбоку от свидетелей, в зависимости от характера местности. В некоторых случаях кайсяку поворачиваются к свидетелям спиной. Однако вопрос о том, не является ли это нарушением этикета, до сих пор остается открытым. По этому поводу следует посоветоваться со свидетелями. Если свидетели не имеют возражений, приговоренного нужно усадить прямо напротив них. Место, где сидят свидетели, не должно быть удалено от приговоренного более чем на двенадцать—восемнадцать футов. Место, с которого зачитывается приговор, также должно быть поблизости. Автора снабдили планом харакири, как оно происходит в настоящее время. Хотя церемония также может происходить и по-другому, все-таки удобнее следовать указанному способу.
   Если приведение приговора происходит в помещении, на пол кладется покрытие из пяти хлопковых полотнищ белого цвета или одеяло – футон, а также следует приготовить два татами, но, поскольку в комнате и так уже постелены татами, необходимости в специальных циновках нет. Два красных ковра, сшитые вместе, один поверх другого, следует постелить на циновки, так как, если будет использована лишь белая ткань, то кровь, намочив ее, просочится на татами, следовательно, понадобятся красные ковры. На 23-й день 8-й луны 4-го года периода Энкё (1740 г.) при церемонии харакири некой персоны была расстелена белая ткань площадью восемь квадратных футов, а поверх нее – футон светло-зеленого хлопка площадью шесть квадратных футов, сверху него – белая пеньковая ткань площадью шесть квадратных футов, а поверх нее – два ковровых покрытия. Говорят, что на 3-й день 9-й луны 9-го года эры Тэмпо (1838 г.) при церемонии харакири некой персоны было расстелено большое двойное полотно белого хлопка, а поверх него – два ковровых покрытия. Но из этих двух случаев первый нужно отметить за столь тщательные приготовления. Если приведение приговора происходит ночью, по четырем концам ставят по подсвечнику из белого дерева, чтобы не мешать кайсяку выполнить свою миссию. На месте, где должны сидеть свидетели, следуя этикету, ставят обычные подсвечники, но чрезмерное освещение считается непри личным. Устанавливаются две ширмы, закрытые белой бумагой, за которыми находятся малый самурайский меч вакидзаси или кинжал кусунгобу для харакири на подносе, бадья, куда положат голову, после того как ее отрубят, курильница с благовониями, ведро с водой и таз. Вышеописанные правила относятся и к церемонии, когда харакири совершается в саду. В последнем случае место завешивается белыми занавесями, которые вовсе не должны быть новыми для этого случая. Расстилают два татами, белую ткань и ковер. Если казнь происходит ночью, белые бумажные фонарики вешают на бамбуковые шесты и расставляют их с четырех сторон. Приговор читают внутри помещения, затем люди, участвующие в церемонии, следуют к месту казни, но в зависимости от обстоятельств приговор может читаться также и на месте казни. В деле Асано Такуми-но Ками приговор зачитывался в доме, после чего он совершил харакири в саду. На 3-й день 4-й луны 4-го года периода Тэммэй (1784 г.) некий хатамото по имени Сано, получив свой приговор в здании Верховного суда, взрезал себе живот в саду перед тюрьмой. Когда церемония происходит в саду, покрытие из татами должно быть расстелено по всему пути от ясики, чтобы не нужно было надевать сандалии гэта. Обусловлен такой порядок тем, что некоторые люди в подобной ситуации страдают от приливов крови к голове от волнения, поэтому у них с ноги может соскользнуть гэта, и они не заметят этой потери, что не украшает их внешнего вида. Расстилать покрытие следует с осторожностью, чтобы между двумя татами не оставалось места, иначе в нем может застрять нога. Белые ширмы и все остальное готовится как было указано выше. Если продолжительность церемонии нужно сократить, это делают, насколько позволяют обстоятельства. В зависимости от преступления, в котором виновен человек, уже известно, придется ли ему совершать харакири, и в соответствии с этим следует делать приготовления. Асано Такуми-но Ками был доставлен в резиденцию Тамуры Сама в час Обезьяны (между тремя и пятью часами пополудни), снял свое церемониальное платье, отведал чашку супа и пять перемен блюд, испил две чашки теплой воды и в час Петуха (между пятью и семью часами вечера) взрезал себе живот. Случаи такого рода требуют большого внимания, так как следует проявлять большую осторожность, чтобы приготовления проводились без ведома главного действующего лица. Если для того, чтобы избежать осквернения дома, было выстроено временное помещение, это следует держать в секрете. Однажды случилось так, что преступник был передан под надзор в ясики некого титулованного лица, и, когда его слуги уже были готовы воздвигнуть временное строение для этой церемонии, они послали письмо, чтобы посоветоваться с представителями заинтересованных сторон. Их письмо было следующего содержания:
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 [33] 34 35 36 37 38 39 40

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация