А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "До рая подать рукой" (страница 47)

   Глава 49

   Хула-герлс[82], хула-герлс, вращающиеся бедра, развевающиеся юбки из полиэстра. Вечно улыбающиеся, с черными сверкающими глазами, приглашающе протянутыми руками, танцуя, они могли бы стереть тазобедренные суставы в пыль, будь это человеческие суставы, из кости. Но нет, их бедренные кости и вертлужные впадины сработали из особо прочного, долговечного, стойкого к истиранию пластика.
   Лайлани понравилось латинское название вертлужной впадины, acetabulum, не столько из-за магического звучания, как потому, что оно не вязалось с частью человеческого тела, которую обозначало. Скорее ацетабулумом могла называться одна из субстанций, которые Синсемилла курила, вдыхала, заглатывала, вводила в вены с помощью огромных ветеринарных шприцев, запекала в булочки, пожираемые ею десятками, или использовала для их введения другие отверстия человеческого организма, о чем лучше не упоминать. Но на самом деле слово acetabulum означало закругленную впадину в неподвижной кости, которая вместе с бедренной костью (по-латыни – femur, опять же, похоже на дикого кота, а на деле – всего лишь кость) образовывала тазобедренный сустав. Поскольку Лайлани никогда не испытывала желания стать врачом, эта информация не могла принести ей никакой пользы. Но в голове девочки хранились огромные запасы бесполезной информации, что, по ее мнению, помогало не забивать голову более полезной, но навевающей тоску и пугающей информацией, для которой в противном случае освободилось бы место.
   Обеденный стол, за которым она сидела, читая книгу в обложке, роман-фэнтези, служил танцплощадкой для трех пластиковых хула-герлс, высота которых варьировалась от четырех до шести дюймов. У всех были одинаковые юбки, но верхние части фигурок отличались как цветом, так и формами. У двух грудь была небольшой, зато у третьей – внушительные буфера, аккурат такими Лайлани намеревалась обзавестись к шестнадцати годам благодаря позитивному мышлению. Все три конструировались и изготовлялись с таким расчетом, чтобы малейших вибраций, передающихся дому на колесах при движении по дороге, хватало для того, чтобы они изгибались в танце.
   Еще две хула-герлс танцевали на маленьком столике между двумя креслами в гостиной, еще три – на столе у дивана, который стоял напротив кресел. На кухонном столе место ценилось как нигде больше, но на нем расположились аж десять танцовщиц. Танцевали они и в ванной, и в спальне.
   Хотя большинство из них заставляла двигаться простенькая система противовесов, некоторые работали на батарейках, то есть продолжали без устали танцевать, даже когда дом на колесах останавливался на заправку или на ночь. Синсемилла верила, что непрерывно кружащиеся в танце статуэтки генерируют положительные электромагнитные волны, а уж эти волны защищали дом на колесах от столкновений, поломок, угонов, от встречи с черной дырой, аналогичной той, что расположилась в Бермудском треугольнике, утягивая в себя все, что попадало в зону притяжения. Синсемилла настаивала, чтобы в каждом помещении в любой момент танцевали как минимум две статуэтки.
   Ночью, на софе в гостиной, Лайлани иногда убаюкивал ритмичный шепот извивающихся бедер и шелест юбок. Но гораздо чаще она затыкала уши подушкой, чтобы отсечь этот звук и подавить желание бросить маленьких танцовщиц в кастрюлю, поставить ее на плиту и вдохнуть запах плавящегося пластика. Все свои воображаемые действия она описала в поэме, которую хранила в памяти. Называлась поэма «Трансформация опасного юного мутанта в богиню Гавайских вулканов».
   В те не столь уж редкие вечера, когда непрерывный шум танцующих статуэток раздражал Лайлани, большущее, диаметром в семь футов, лицо, нарисованное на потолке в гостиной, над ее раскладным диваном, иногда помогало уснуть. Добрый гавайский бог Солнца, чуть фосфоресцирующий в темноте, смотрел на нее сонными глазами, с застывшей на губах улыбкой.
   В их доме на колесах хватало и других гавайских мотивов. Изготовили этот дом по высшему классу, индивидуальный проект, на базе автобуса «Превост», использующегося для междугородных пассажирских перевозок. Синсемилла окрестила их жилище «Макани оли-оли», что в переводе с гавайского означало «Легкий ветерок», не самое удачное название для транспортного средства, вес которого переваливал за пятьдесят две тысячи фунтов. С тем же успехом слону можно было дать кличку Пушок. «Легкий ветерок» становился самым большим домом на колесах в любом трейлерном парке, куда они сворачивали, чтобы провести ночь или день-другой. Увидев его, дети от изумления раскрывали рты. Пожилые любители путешествий, которых всегда заботили радиусы разворота и оптимальные траектории подъезда к соединительным узлам инженерных коммуникаций, бледнели, как молоко или магнезия, если ситуация складывалась так, что им предстояло парковать свои скромные «Уиннебейго» или «Эйрстримы» под боком этого монстра. Многие воспринимали его как левиафана, испытывая негодование или параноидальный ужас.
   Дорогу «Легкий ветерок», конечно же, держал уверенно, мчался вперед, как банковский сейф на колесах. Приводимые в движение вибрацией, хула-герлс танцевали, но всегда томно покачиваясь, без дергания. И Лайлани могла читать роман о злых свинолюдях из другого измерения, не боясь, что ее укачает.
   Она так привыкла к танцовщицам, что они не отвлекали ее от книги. То же самое она могла сказать и о ярких гавайских тканях обивки кресел и стульев. А вот кто сильно отвлекал ее, так это Синсемилла и доктор Дум, которые занимали кресла в кабине.
   Они что-то задумали. Разумеется, это было их естественное состояние, они родились только затем, чтобы что-то задумывать, как пчелы рождаются, чтобы делать мед, а бобры – строить плотины.
   Как истинные заговорщики, говорили они тихо, практически шепотом. А поскольку на борту «Легкого ветерка» компанию им составляла только Лайлани, у последней сложились обоснованные подозрения, что заговор плетется против нее.
   И, конечно же, речь шла не о такой простенькой игре, как «Найди ортопедический аппарат» или что-то в этом роде. Такие игры заранее не планировались, они начинались спонтанно, если представлялась возможность, и в зависимости от субстанций, которыми заправилась дорогая маман. А кроме того, мелкие пакости, какими бы жестокими они ни были, доктор Дум не жаловал, его интересовало только кардинальное решение проблемы.
   Время от времени Синсемилла тайком бросала взгляд на Лайлани или поворачивалась к ней в кресле второго пилота. Лайлани делала вид, что не замечает ее телодвижений. Если мать случайно встретилась бы с ней взглядом, она могла воспринять сие как приглашение учинить девочке небольшую пытку.
   Но больше, чем взгляды, Лайлани нервировали пронзительные смешки матери. Синсемилла смеялась часто, возможно, семьдесят или восемьдесят процентов времени, которое пребывала в сознании, что обычно свидетельствовало о ее веселом настроении, девичьем желании позабавиться, но иной раз смех этот преследовал ту же цель, что перестук погремушек гремучей змеи, – предупреждал о нападении. Хуже того, по ходу этого долгого разговора не раз и не два шептание прерывалось не менее пронзительным смехом доктора Дума, что на памяти Лайлани случилось впервые. И от его смеха кровь леденела ничуть не меньше, чем от глаз Чарльза Мэнсона, поблескивающих от веселья.
   Они мчались на восток по автостраде 15, приближаясь к границе Невады, далеко углубившись в сверкающую под солнцем пустыню Мохаве, когда Синсемилла покинула кабину и присоединилась к Лайлани за столом.
   – Что читаешь, беби?
   – Фэнтези, – ответила девочка, не отрываясь от книги.
   – О чем?
   – О злобных свинолюдях.
   – Свинки не злобные, – поправила ее Синсемилла. – Свинки – нежные, добродушные существа.
   – Это не те свиньи, которых мы знаем. Они из другой реальности.
   – Люди злобные, не свинки.
   – Не все люди злобные, – возразила Лайлани, защищая себе подобных, и наконец оторвалась от книги. – Мать Тереза не злобная.
   – Злобная, – настаивала Синсемилла.
   – Хейли Джоэль Осмент не злобный. Он милый.
   – Мальчик-актер? Злобный. Мы все злобные, беби. Мы – раковая опухоль этой планеты. – Когда Синсемилла произносила эти слова, на ее губах играла, должно быть, та самая улыбка, которую видели врачи, пропуская через ее мозг достаточно мегаватт, чтобы зажарить яичницу на лбу.
   – И потом, они – свинолюди. Не просто свиньи.
   – Беби, Лайлани, поверь мне. Если скрестить свинку и человека, естественная доброта свинки обязательно пересилит злобу человека. Свинколюди не могут быть злобными. Они хорошие.
   – Эти свинолюди – отъявленные мерзавцы, – не сдавалась Лайлани, гадая: а случались ли в истории человечества философские дискуссии сродни тем, что начинала ее мать? Насколько она знала, Платон и Сократ не вели диалога о нравственности и мотивах свинолюдей из других реальностей. – Эти конкретные свинолюди, – девочка постучала пальцем по книжке, – выпустят тебе кишки своими клыками, как только ты попадешься им на глаза.
   – Клыками? Так они скорее кабаны, чем свинки.
   – Они свиньи, – заверила ее Лайлани. – Свинолюди. Злобные, отвратительные, грубые, упрямые, грязные свинолюди.
   – Кабанолюди. – Говорила Синсемилла с той серьезностью, которую люди приберегают для сообщения о чьей-то безвременной кончине. – Они тоже не могут быть злобными. И свинколюди, и кабанолюди должны быть хорошими. Так же, как обезьянолюди, курицелюди, собаколюди и любой вид, получившийся в результате скрещивания человека и животного.
   Лайлани очень хотелось достать свой дневник и занести в него этот разговор изобретенным ею стенографическим шифром, дабы мать не смогла догадаться о том, что она пишет.
   – В этом романе нет никаких курицелюдей, мама. Это литература.
   – С твоим умом тебе бы читать что-нибудь познавательное, а не книжки про свинколюдей. Может, ты уже достаточно взрослая, чтобы почитать Братигена.
   – Я его уже прочитала.
   На лице Синсемиллы отразилось удивление.
   – Прочитала? Когда?
   – До рождения. Ты читала его и тогда, снова и снова, и я усвоила эту книгу через плаценту.
   Синсемилла восприняла ее слова на полном серьезе и обрадовалась. Более того, просияла.
   – Круто. Это круто. – И тут же на ее лице проступили лисьи черты, словно, спровоцированная полной луной, она начала превращаться в хитрую рыжую бестию. – Хочешь узнать секрет?
   Вопрос встревожил Лайлани. Грядущее откровение, несомненно, имело отношение к оживленному перешептыванию ее матери и псевдоотца на пути от Санта-Аны к Сан-Бернардино, к прожаренному солнцем Барстоу, к Бейкеру и дальше. Все, что их радовало, не могло стать хорошей новостью для Лайлани.
   – Я прямо сейчас делаю маленькую свинку, – прошептала Синсемилла.
   Должно быть, на каком-то уровне Лайлани сразу поняла, о чем ведет речь Синсемилла, но просто не могла заставить себя это осознать.
   Всматриваясь в бесстрастное лицо дочери, Синсемилла отказалась от шепота и заговорила медленно, словно что-то растолковывая тупице:
   – Я делаю… маленькую свинку… прямо сейчас.
   Лайлани не смогла изгнать из голоса отвращение:
   – О господи.
   – На этот раз я намерена все сделать правильно, – заверила ее Синсемилла.
   – Ты беременна.
   – Два дня тому назад я воспользовалась домашним тестом для определения беременности. Вот почему я купила тинги, моего маленького змеиного дружка, – она указала на левую руку, на которой место укуса закрывала пластинка бактерицидного пластыря. – Купила себе в подарок за то, что забеременела.
   Лайлани поняла, что она мертва. Она еще дышала, но ее уже приговорили к смерти, причем казнь со следующего февраля перенесли на гораздо более ранний срок. Она не знала, почему так произошло, почему беременность матери уменьшала число отпущенных ей дней, но не сомневалась в том, что может доверять своей интуиции.
   – Когда ты повела себя с бедной тинги, как ребенок, – продолжила Синсемилла, – я подумала, что это дурной знак. Убив тинги, ты, возможно, принесла мне беду, я, возможно, уже не была беременна. Но вчера я проверилась еще раз и… – она похлопала себя по животу, – …свинка по-прежнему в клетке.
   Тошнота вызвала внезапный прилив слюны во рту Лайлани, девочке едва удалось ее проглотить.
   – Твой папочка, Престон, давно этого хотел, но раньше я не была готова.
   Лайлани качнуло вперед, в сторону водительского кресла, в сторону Престона Мэддока.
   – Видишь ли, беби, мне требовалось время, чтобы понять, почему у тебя и Луки не развились экстрасенсорные способности, хотя я дала вам все, что могла, чудесный поток прекрасных психоделиков постоянно поступал из моей крови в вашу, пока вы выпекались в материнской духовке.
   Обратная сторона опущенного щитка, предохраняющего глаза от солнечных лучей, служила зеркалом. Даже с расстояния шестнадцати или восемнадцати футов Лайлани могла разглядеть, как взгляд Мэддока то и дело перемещается с дороги на зеркало, в которое он видел ее и Синсемиллу.
   – А потом до меня дошло – я должна пользоваться только натуральными продуктами! Да, я получала пейот, ты знаешь, из кактуса, и я получала псилоцибин, из грибов. Но к ним добавляла чуточку ДМТ и в достатке ЛСД, а это уже синтетика, Лани, беби, сделанная людьми.
   Боль пульсировала в деформированной руке Лайлани. Она осознавала, что обеими руками она изгибает книгу, которую читала.
   – Экстрасенсорные способности идут от Геи, видишь ли, от самой Земли, она живая, и если ты настраиваешься с ней на одну волну, беби, она преподносит тебе подарок.
   Не отдавая себе отчета в том, что делает, Лайлани сорвала с книги обложку, смяла несколько страниц. Отложила книгу в сторону, сжала левую, сведенную болью руку правой.
   – Но, беби, как можно настроиться на одну с ней волну, если ты смешиваешь хорошие натуральные галлюциногены, такие, как пейот, с дерьмом, изготовленным в химических лабораториях, вроде ЛСД? Вот в чем была моя ошибка.
   Мэддок хотел зачать ребенка с Синсемиллой, прекрасно зная и полностью отдавая себе отчет в том, что во время беременности она будет в больших количествах принимать галлюциногены, таким образом практически гарантируя появление на свет младенца с врожденными дефектами.
   – Да, все пошло наперекосяк из-за синтетического дерьма. Теперь я прозрела. На этот раз я намерена ограничиться только травкой, пейотом, псилоцибином… только натуральными, цельными продуктами. И у меня точно родится чудесный ребенок.
   Доктор Дум не был также и мистером Сентиментальность. Он не плакал на годовщинах каких-либо печальных событий или когда смотрел мелодрамы. Лайлани не могла представить его играющим с детьми, читающим детям сказки, общающимся с детьми. Желание иметь ребенка вообще, не именно от этой насквозь пропитавшейся наркотиками женщины, совершенно не вязалось с его характером. Его мотивы были такими же загадочными, как отражения глаз, которые она видела сейчас в зеркале на обратной стороне щитка.
   Синсемилла взяла со стола книгу и продолжила, расправляя смятые страницы:
   – Поэтому, если Гея улыбнется нам, у нас будет не один чудесный ребенок. Два, три, может, и целый помет, – она озорно улыбнулась и подмигнула Лайлани. – Может, я просто свернусь на одеяле в углу, как настоящая маленькая сучка, а все мои маленькие щенята будут ползать по мне, тянуться крохотными голодными ротиками к всего двум грудям.
   Всю свою жизнь Лайлани прожила в холодных приливах глубокого, странного моря, которое звалось Синсемиллой, борясь с подводными течениями, грозившими утащить ее на дно, сражаясь с ежедневными штормами и ураганами, словно была матросом с потерпевшего крушение корабля, отчаянно цепляющимся за держащийся на воде спасательный плот или бревно, прекрасно понимая, какие страшные, жаждущие ее смерти существа кружат под водой. Эти девять лет, насколько она себя помнила, ей удавалось приспосабливаться ко всем сюрпризам и ужасам, которыми потчевало ее это море. И хотя она не потеряла уважения к смертоносной мощи стихийной силы, именуемой Синсемиллой, хотя всегда держалась настороже, готовясь к тайфунам, которые могли налететь в любую секунду, ее способность приспосабливаться к обстоятельствам помогла избавиться от значительной доли страха, который она испытывала, будучи маленькой девочкой. Когда неизвестность – основа существования, она более не ужасает, а когда девять лет изо дня в день ты сталкиваешься со странностями, возникает уверенность, что удастся достаточно хладнокровно и адекватно отреагировать на любую неожиданность.
   Только второй раз за последние годы и первый после того, как Престон и Лукипела уехали на «Дуранго» в предвечерние леса Монтаны, Лайлани охватил страх, что на этот раз ей не вывернуться, не кратковременный ужас, который она испытала, когда ее атаковала змея, но тяжелый, прилипчивый страх, многочисленными щупальцами сдавивший горло, сердце, низ живота. Эта новая странность, этот иррациональный и дикий план вынашивания чудо-детей подорвал уверенность в том, что она сможет когда-нибудь понять свою мать, предчувствовать, какие еще безумства можно ждать от Синсемиллы, и справиться с ними, как справлялась всегда.
   – Помет? – переспросила Лайлани. – Все твои щенки? О чем ты говоришь?
   Разглаживая смятые страницы книги, глядя на свои руки, Синсемилла ответила:
   – Я принимала таблетки, повышающие способность к воспроизведению потомства. Не потому, что они нужны мне, чтобы родить одну маленькую толстенькую свинку, – она улыбнулась. – Я плодовита, как крольчиха. Но иногда, с помощью этих таблеток, в корзине может сразу оказаться много яиц, ты рожаешь двойню, ты рожаешь тройню, может, и больше. Войдя в гармонию с Матерью-Землей посредством пейота, волшебных грибов и натуральных трав, возможно, я смогу убедить старушку Гею помочь мне родить сразу трех или четырех чудо-детей, одномоментно наполнить гнездышко розовыми вопящими суперкрохами.
   Хотя Лайлани давно постигла истинную сущность этой женщины, она так и не могла подобрать одно слово, которое характеризовало бы ее лучше других. Она отстранялась от матери, называя ее слабой и эгоистичной, считая, что причина всего – наркотическая зависимость, прибегая к таким расплывчатым терминам, как тревожная мнительность, умственное расстройство, даже безумие. Синсемилла, несомненно, подпадала под все эти определения, но при этом была гораздо хуже, гораздо в меньшей степени заслуживала сочувствия, чем любая наркоманка или женщина, у которой не все в порядке с головой. Теперь же Лайлани осознала, что прекрасную, наделенную природой ясными синими глазами, которые при встрече с твоими смотрели так же прямо, как глаза ангела, не знающие ни вины, ни стыда, и ослепительной улыбкой, способной очаровать закоренелого циника, Синсемиллу в большей степени, чем другие, характеризовало только одно слово: зло.
   По многим причинам до этого момента Лайлани не хотела признавать, что ее мать не просто сбившаяся с пути истинного особь, но также гнусная, подлая, прогнившая до основания. Все эти годы она мечтала об исправлении Синсемиллы, о том дне, когда у них возникнут нормальные отношения матери и дочери-мутантки, но истинное зло, зло чистой воды, исправлению не поддается. А если признать, что ты произошла от зла, что ты – его плоть от плоти, что тебе остается думать о себе, о собственном черном потенциале, о своих шансах на добропорядочную, пристойную, полезную обществу жизнь? Что тебе остается думать?
   Так же, как в тот день, когда она потеряла Луки, Лайлани разрывали страх и душевная боль. Она дрожала от осознания того, сколь тонка нить, на которой повисла ее жизнь, но также старалась сдержать слезы горя. Здесь, теперь, она лишилась последней надежды, что когда-нибудь ее мать станет обычной, нормальной женщиной, последней надежды, что Синсемилла, полностью исправившись, сможет облагодетельствовать ее материнской любовью. Она ощущала себя круглой дурой за то, что лелеяла такую наивную, такую невозможную крохотную мечту. В этот самый момент Лайлани трясло не только от страха, но и от жуткого одиночества. Ее словно вывезли в глухой лес, где и бросили на съедение дикому зверью.
   Она презирала собственную слабость, которую выдала дрожь в голосе:
   – Почему? Почему дети, с чего дети? Только потому, что он их захотел?
   Ее мать оторвала глаза от книжки, пододвинулась к Лайлани и повторила мантру, которую сочинила, чтобы выразить удовлетворенность собой, когда пребывала в хорошем настроении:
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 [47] 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация